Однажды ты пожалеешь

В конце концов он же любил меня семнадцать лет, неужели разлюбит за один день? Неужели все эти годы, когда он растил меня, брал с собой на рыбалку, покупал сладости тайком от мамы, учил кататься на велике и танцевать танго и твист, звал меня ""моя кроха"", неужели это всё совсем ничего не стоит?

Но и мне не удалось к нему пробиться. Тогда я оставила ему голосовое, аж всплакнула на последних словах.

Тут в окно кто-то швырнул камешек. Так меня всегда вызывал погулять Валерка Князев, потому что мать не хотела, чтобы мы встречались.

Я высунулась в форточку. В тусклом свете фонаря узнала Мясникова.

– Ты чего сюда приперся? – задохнулась я от такой наглости. – Вообще ко мне приближаться не смей!

– Даш, я только поговорить, – промямлил он.

– Не о чем нам с тобой разговаривать. Не до тебя мне.

– Ну, пожалуйста. Я извиниться хочу.

– Ну, считай, извинился. Всё, ступай.

– Даш, пожалуйста, выслушай меня… Не бойся, я ничего тебе не сделаю. То, что вчера между нами было… я не хотел.

Так, стоп. Сейчас этого дурака все соседи услышат и, что ещё хуже, мать. И если сейчас она не в кондиции, то потом обязательно припомнит. Так и вижу, как она допытывается: что у вас было с Мясниковым? Что такого он сделал? Мать в этом отношении просто невозможная.

– Ладно, – бросила я нехотя. – Сейчас спущусь на пару сек.

Заодно верну ему олимпийку. На всякий случай я ещё и отцовский фонарь прихватила. Он громоздкий, тяжелый, в металлическом корпусе и с ручкой. Если Мясников опять нечаянно сорвется, будет чем дать отпор.

Но Мясников стоял в тени весь какой-то понурый и сгорбленный. Я даже злиться перестала. Молча сунула ему в руки олимпийку.

Он тоже молчал. Выжидать, когда он разговорится, я не стала, развернулась и пошла назад, к подъезду.

– Даш, – окликнул он меня.

Я остановилась и оглянулась.

– Что?

– Я не хотел. Ну, вчера. Прости, что так получилось. Я правда не хотел. Не хотел напугать тебя.

Только я вознамерилась объяснить ему, что мои вчерашние ощущения – это не испуг, а кое-что другое, что это было не страшно, а гадко и мерзко, что отныне мне противно даже разговаривать с ним, как Мясников зачастил:

– Не знаю, что на меня нашло.

– Что за бред? Нелька-то здесь с какого бока? И не могла она тебе такого сказать, не ври.

– Я не вру! Она правда так сказала. Еще сказала, что я нерешительный.