Новик

— Поняла, — понуро повесив голову произнесла она.

Парен же, покачав головой и поцеловав ее напоследок, направился к Евдокии, которая сидя у котелка внимательно за ними наблюдала.

— Как у тебя дела, мам? — максимально добродушно спросил он.

— Помощи дочери не хватает, — с легкой издевкой ответила она. — Вон — баклуши бьет. Бездельница.

— Она занимается делом.

— Да какое это дело? Кому какая польза от ее возни с этими закорючками?

— Ты сама в этом виновата.

— Я?!

— Недосмотрела за дочерью. Вот кто и сглазил или еще какую пакость навел.

— Не верила, — серьезно произнесла Евдокия. — Да и какая это волшба, если от нее грамоте обучаются?

— Чего не ведаю, того не ведаю.

— Да? А мне тут сказывали — с волколаком ты совладал зимой.

— Устинка с Егоркой языком мелят, что метлой метут?

— Потрепаться они здоровы, — согласилась Евдокия, усмехнувшись. — Сказали, еще что ты тому волколаку предложил мир и братание.

— Брешут. И про волколака, и про братание.

— Мы с тобой одной крови, ты и я. — произнесла Евдокия. — Не твои ли слова?

— Слушай. Не нужно повторять всякие глупости за этими бестолочами. Они от страха тряслись в землянке, так что мне не ведомо, что им почудилось. А про волколака я уже тогда им сказал — сие глупость.

— Не поэтому ли ты крепостишку ставишь? Не нового ли их прихода боишься?

— Есть существа по-страшнее волколаков.

— Кто же?

— Татары. Разбойники. Да даже свои собственные поместные дворяне, что с ума попятили от жадности.

Евдокия зло зыркнула, но промолчала.

— Не расскажешь, что ему воевода посулил?

— Нет.

— Петр мертв. Воевода уехал. Какой смысл молчать? Я хочу знать, к чему готовится. Ты ведь понимаешь, Петра твоего подставили под удар. Кто-то воеводу настроил против него. Он ведь в сотники метил. Не так ли? Понимаешь, что произошло?

Евдокия отвернулась. Молча.

Андрей с минуту подождал.

— Его сгубили. Свои же. — вкрадчиво произнес Андрей.

И Евдокия не выдержала, начав подвывать, схватилась обоими руками за лицо.

— Что они ему сказали?"

"— Если бы я знала, — давясь слезами ответила она. — Он ничего мне говорил.

— Совсем ничего?

— Да. Он был словно одержим. Глаза горели. А сам словно не свой.

— Ясно, — примирительно добавил Андрей.