Невинная для Лютого

После этой жуткой иллюзии я тяжело поднялся, бросил в Ангелину тяжелый взгляд и поплыл в кухню. Сжав кулаки до боли, желал разбить пару стен, но сдержался. Распахнул холодильник, едва не сорвав дверь с петель.

— Лина, — голос сипел и пропадал, но у меня получилось выдавить еще несколько слов: — Будешь мороженое? Я подключил телик, выбирай в меню любой фильм.

Не дожидаясь ее ответа, вытащил пакеты ванильного и клубничного десерта и, перехватив их одной рукой, уперся лбом в холодный пластик.

Я не выдержу приезд Чеха.

Эта тварь выжмет все соки. Как его убрать с дороги? Как защитить Ангелину? Мент почует, что я дорожу девушкой по-настоящему, и будет играть на этом, дергать за новые ниточки. Тут и Саша не понадобится, новые козыри в руках.

Но Ангела я мучить больше не могу. И притворяться уродом не могу.

А придется. Она должна меня ненавидеть. Должна. Не за что меня любить.

Когда я вернулся, девушка щелкала пультом, но, кажется, совсем не видела, что там переключается на экране, и незаметно стирала слезы другой ладонью.

Она даже не глянула на меня, когда я подошел ближе и поставил две вазочки на столик и подвинул его ближе к дивану.

Пошли титры. Фильм я узнал сразу. Мы с Милой смотрели его часто — романтический семейный — «Пока ты спал» с Буллок в главной роли. Я ничего не сказал на такой выбор, меня уже изрядно измотали воспоминания и горечь вины, молча сел рядом с Ангелиной и протянул ей мороженое.

— Хорошего просмотра, Ангел, — сказал ровно, стараясь не показывать бурю, что завладела моей душой.

Ела «невеста» без аппетита, половина десерта растаяла и осталась на столе в пиале, а к середине фильма Ангелина начала клевать носом. Что мной двигало в тот момент, не знаю, но я подвинулся ближе и притянул ее к себе. Гладил мягкие волосы, перебирал локоны, касался ее скошенных скул и смотрел не фильм, а разглядывал потолок.

Какой же я урод. Клеть груди стала такой тесной, будто там у меня атомная бомба взорвалась, и воздух резко закончился.

До конца фильма Ангелина уже крепко спала.

Я взял ее на руки и унес наверх. Дошел до ее комнаты, но застыл на пороге. А если заявится Чех? Пришлось вернуться на первый этаж и впервые впустить чужую женщину в свою комнату. После Милы никто, кроме тети Маши, сюда не заходил. Я просто не пускал, потому что мне было больно предавать любимую, а сейчас еще больнее вносить другую, которую не смогу назвать своей. Бе-зу-ми-е.

Лина сжалась комочком, когда я ее положил, застонала так жутко, что я склонился и прислушался.