Невеста моего сына

Мужской голос громко матернулся и зло гаркнул на английском:

— Да как так, Билл, кусок ты дерьма! Ты ведь испортил запись!

Ни жива, ни мертва, я так и стояла в каком-то шаге от поворота, за который должна была еще секунду назад вылететь на всех порах. Мужчины снова ругались. Спрыгнув на землю и стараясь двигаться бесшумно, оттащила старый тяжелый велосипед с дороги в заросли. Черт, черт!

Снова раздался хохот гиен, но он также резко оборвался, как и в прошлый раз, с шипением зажеванной пленки.

Магнитофон? До сих пор?!

По коже пробежал холодок.

Это даже хуже, чем деревня. Если жителей можно было предупредить о том, что в округе бродит львица, и попытаться уговорить не стрелять, то уговорить браконьеров будет сложнее.

Хотя я даже задела звонок на руле, пока перетаскивала велосипед с дороги в заросли, все внимание браконьеров сейчас занимала неисправная запись, которая должна была приманить к ним львиц.

У львов на подкорке были прописаны истины: если где-то пировали гиены, издавая при этом очень характерный хохот, они всегда устремлялись на этот зов, надеясь поживиться добычей. На такой обман во все времена велись даже сытые и здоровые львы, что уж говорить об одинокой голодной Шеме.

Таун и остальные львицы могли даже ничего не услышать. Я помню, их расположение на карте. Шема была южнее всех, когда внезапно сорвалась с места и понеслась в обратную сторону.

Она привыкла выживать в одиночестве, а значит, всегда была настороже. Различив знакомые звуки, Шема тут же сорвалась с места. Наверняка к тому же не хотела делиться едой, а принцип «одна за всех» сейчас для нее ничего не значил. Если бы запись у браконьеров работала дольше, возможно, остальные львицы тоже пришли бы на звук. Но ее услышала только Шема. И поступила до ужасного эгоистично и теперь, должно быть, бродила где-то рядом. Не зная, что находится в шаге от гибели.

Слабый отсвет костра давал возможность осмотреться, прежде чем ставить куда-то ногу, что я и делала. Очень боялась наступить на какую-нибудь змею, пока пробиралась по дуге, вокруг лагеря через какие-то колючие заросли. Их ветви цеплялись за волосы и одежду, а еще, как мне казалось, невероятно громко хрустели и трещали, и только каким-то чудом я до сих пор оставалась незамеченной. Велосипед я бросила в шаге от дороги, тащить его сквозь бурелом — идея гиблая.