Наследница Дивной усадьбы

И она не должна знать, что ее родители земные люди, это может повредить ее превращению в настоящую лесную нимфу.

– Я понимаю, – кивнула с горечью я. – Я готова к этому. Пусть она не знает, кто ее мать. Если так будет лучше для нее. Я могу посмотреть на нее, когда она спит.

– Хорошо, – улыбнулась Мария Николаевна, осторожно забирая из моих рук спящую Анечку. – Утешься тем, что она станет лесной нимфой и будет жить вечно. В радости и неге. Творить помощь и нести на землю добро.

И только тут меня осенило.

– А замуж? Она сможет выйти замуж когда-нибудь?

– Да, – улыбнулась Мария.

"– Ну ладно, если так, – чуть успокоившись, сказала я.

Глава 73

Я опять тяжко вздохнула и посмотрела на спящую дочь. Она была похожа на ангела. И мое сердце разрывалось в этот миг от боли. В следующий момент я наконец решилась.

Быстро протянула руки с малышкой к Марии Николаевне.

– Возьмите мое сокровище и берегите… – глухо произнесла я, и мой голос сорвался, так как меня душили слезы.

– Благодарю, доченька, – ответила она, осторожно принимая Анечку из моих рук.

Я прикусила губу, чувствуя, как мое сердце гулко неистово бьется. Как же сильно в этот момент я любила Анечку. Всем своим существом, всем сердцем, всеми своими клеточками. Но ничего изменить было нельзя. Я приняла решение сама.

– Простите…

И, стремительно развернувшись, побежала прочь. В дом. Пока моя решимость не пропала окончательно. Там наедине с собой я могла придаться своему горю в полной мере.

В спальне я упала на диванчик и, закрыв лицо руками, расплакалась. Но слезы скоро кончились. Точнее, за эти недели я выплакала их все. И сейчас просто сидела с закрытыми глазами. У меня не было сил ни плакать, ни о чем-то думать.

Спустя некоторое время скрипнула дверь, и в мою спальню вошел Григорий. Мне было все равно. Не хотелось ни скандалить, ни обвинять. Вообще ничего не хотелось. Мне казалось, что сегодня с уходом дочери какая-то часть меня умерла.

Словно заведенная кукла, я сидела на диванчике с закрытыми глазами и чуть покачивалась.

– Они ушли, – тихо сказал Шереметьев, присев рядом. Меня же сотрясали беззвучные рыдания.