Красный вервольф

Половина лица в грязи — глаза выпучены, а лицо такое беспомощно-жалостливое. — Я бы сказал тебе, что детишки у меня малые, но так ведь нет никого, один я! А порешишь меня сейчас, так и не успею я семейством обзавестись совсем… Не губи, братишка! Что хочешь для тебя сделаю…

— Много болтаешь слишком, — нахмурился я и взялся за рукоять ножа.

— Порежь его, дядь Саша, да и дело с концом, — хмуро проговорил Рубин. — Трепач он какой-то, выдаст, это к гадалке не ходи…

— Христом-богом молю, не губите… — снова заныл водила.

— Каким еще Христом-богом ты клянешься, паскуда, — ласково проговорил распрямившийся Кузьма. — Отродясь жиды так не клянутся.

Я удивленно воззрился на лесника. Надо же, как в его исполнении прозвучало уничижительное слово «жид». Не как оскорбление вовсе, а даже как будто нежно так.

— Дядько Кузьма? — дикие глаза водилы вперились в лесника. — Не признал сразу… Дядько Кузьма, скажи им, что я не выдам! Ты же тоже… Того-этого… С фрицами…

Я фыркнул, не сдержав смешок.

— Михалыч, этот хрен что, правда еврей? — спросил я и сплюнул.

— Яшка-то? — захохотал Кузьма. — Ну ежели человека зовут Яков Моисеич, то кем же ему еще быть-то? Рожей вот только не в отца пошел, тот кучерявый был, как негр почти. А у этого рожа рязанская. Метрику-то купил поди, чтобы фрицы тебя не раскололи?

— Две тысячи рублей отдал, все чин-чином сделали! — водила явно приосанился.

«А повеселел, я смотрю, наш перебежчик…» — подумал я и криво ухмыльнулся.

— Да много мы тут разберем, в потемках, — сказал я и махнул рукой. — Так, орлы, надо наводить декорации и валить отсюда. Нам еще в город надо пробраться, чтобы никто не заметил.

Яшка, счастливо избежавший гибели, активно включился в работу.

Тэк-с, как бы нам вас так расположить, ребята, чтобы камрады из «Аненербе» за это дело еще прочнее уцепились? Сейчас нагоним мистического тумана, штаны свои нацистские обделаете!

Кладбище старое — это очень удачное соседство. Но размещать мертвые тела на могилах я не стал, незачем память оскорблять.