Измена. Мой непрощённый (СИ)

— Ну, так! — вдохновляется Мишка, — В процессе. Остался внутри. А пока извлекали, так я расплескал содержимое.

— Выходит, что член у тебя маловат? — поддеваю я старого друга.

Балыков оскорблено глядит исподлобья:

— Наоборот! Эти гандоны сейчас на какие-то детские письки. А мне только наполовину налез. Ну, я думал, прокатит! Натянул его, как придётся. А потом не почувствовал, как он с меня соскочил.

— Пьяный был что ли? — смеюсь.

— Нуу, — уходит он от прямого ответа, — Подвыпивши, скажем так.

— В общем, — подвожу я итог, — В трезвом уме и здравой памяти такое не происходит.

— Ну, когда дело касается секса, то здравый ум иногда придаёт, — щурится Мишка игриво, и тут же бросает, — А ты что, залетела?

— Я? — удивляюсь догадке, — Да никогда в жизни!

— Да, — подтверждает он, — Ты слишком дотошная баба. Всегда была такой.

— Это можно расценивать, как комплимент? — поражаюсь его красноречию.

— Я — мастер комплиментов, — Миша гладит свой белый халат.

— Это да, — соглашаюсь с притворным восторгом.

Он поднимается. Трёт друг о друга ладони:

— Ну, так то? На осмотр?

Я хмурюсь в ответ и смотрю на него, как запуганный котик:

— Может, не надо?

Но Балыков не намерен меня отпускать без осмотра грудей.

— Надо, Настя, надо, — говорит с сожалением, как в старом советском кино. Будто ему и не хочется вовсе. Но долг вынуждает, — За ширму! Вперёд!

Я послушно встаю. Раздеваюсь по ходу. За ширмой снимаю с себя трикотажную кофту.

Глава 31. Илья

На фудкорте торгового центра большой выбор разных кафе. Даже вьетнамская кухня! Но мы выбрали то, где есть детский стул. Никитка сидит на нём, словно на троне. Снежана скормила ему овощное пюре. Абсолютно безвкусную кашу из брокколи, которую хочется посолить, поперчить и намазать на хлеб. Но сын слопал за милую душу!

Он с каждым днём прибавляет очков.

Я запрещаю себе вспоминать то же время с Давидом и Диной. Хотя постоянно живу с ощущением странного дежавю.

Давид был серьёзен, и долго молчал. Настя боялась, водила его к логопеду. И первым словом, которое он произнёс, было «папа».