Грубиян

Едва различая хоть что-то из-за влажного тумана, застилающего глаза, я упала на колени возле кострища и пальцами перебирала пепел, словно надеясь найти в нём хоть что-то уцелевшее. Но в руках он превращался в пыль, и дыра в душе с каждой новой пригоршней черных останков разрасталась всё больше.

Когда во входной двери раздался звук проворачиваемого ключа, я чуть не умерла от разрыва сердца. С растерянностью и испугом я словно в замедленной съёмке наблюдала за тем, как распахивается дверь, с грохотом впечатываясь в стену, отчего я вздрагиваю.

С порога на меня смотрят мечущие молнии глаза отца, и я даже примерно не хочу представлять, что сейчас будет.

— Вернулась, дрянь? — белугой орёт родитель.

Единственное, что я успеваю сделать, когда он начинает движение в мою сторону — это вскочить на ноги и прикрыть перекошенную дверь, которая ни в какую не хотела закрываться до конца.

— Открой дверь, сучка, или хуже будет!

Его голос больше похож на рёв раненого зверя, а я уже и забыла, в какой страх он способен меня вогнать.

Где-то внутри меня просыпается пятилетняя девочка, которой папа нередко приносил букетики сорванных у тротуаров цветов, чтобы просто порадовать свою любимую малышку. Глаза вновь на мокром месте, потому что я никак не могла понять, почему всё вдруг так резко поменялось, и когда я из любимой дочери сумела превратиться в девочку для битья и врага номер один.

Двери удерживаю из последних сил, потому что больше всего на свете хочется свернуться калачиком где-нибудь в углу и хорошенько выплакаться наконец.

Но если я это сделаю, велики шансы, что мне свернут шею ещё до того, как я доберусь до угла.

Оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь, что могло бы помочь. Можно было бы подтолкнуть к двери комод или кровать, но первый — слишком далеко, чтобы я могла до него дотянуться, а вторая — слишком тяжёлая; да и позиция у меня не та — одновременно держать оборону и подталкивать что-то у меня не получится.

За дверью раздаётся звук отдаляющихся шагов, и я озадаченно хмурюсь: ни за что не поверю, что отец так легко сдался.

Выглядываю в щелку и наблюдаю, как родитель скрывается в кладовке и гремит вещами, как слон в посудной лавке. Чувство приближающейся беды не отпускает, и я лихорадочно соображаю, как можно себе помочь пережить этот день. Взгляд натыкается на окно — единственный путь к отступлению — и я радуюсь как ребёнок тому, что мы живём на первом этаже.