Фартовый город

— Сникни, мы не за тобой, — ухмыльнулся не имеющий чина. — Хозяйка дома?

— А… эта… У себя она.

— Позови-ка ее в горницу.

— Сей момент!

Оборванец исчез в боковой двери, а Петр шагнул в большую комнату. Алексей Николаевич последовал за ним, встал так, чтобы видеть всех, а сам прижался к стене.

В горнице, освещенной огарком свечи, стояло два десятка нар. Посреди тянулся длинный стол, уставленный пустыми бутылками и мисками с объедками. Пахло немытым человеческим телом, кислой капустой и свежей блевотиной. На нарах лежали по два человека, так что свободного места не оставалось.

— Всем проснуться и предъявить документы! — зычно крикнул Англиченков. — Полиция, мать ее ети!

На этих словах народ заворочался, раздались ругательства, но вставать никто не спешил.

— Дай поспать, ирод, — послышалось с соседней нары. — Вишь, повадился через день ходить. Все равно денег нет, ничего не заколотишь.

Тут из сеней вбежала низенькая разбитная тетка и визгливо заголосила:

— Петр Павлович, да что же вы с моей коммерцией делаете! Без ножа режете.

Но тут же перестала голосить и внимательно воззрилась на питерца.

— Ой, а кто это с вами? Новенький?

— Это помощник пристава Четвертого участка господин Лыков, — ответил надзиратель, не моргнув глазом."

"— А почему я не знаю? Я весь кадр помню в лицо, а тут помощник пристава — и мимо меня.

— Только что вышел в приказе, — пояснил Алексей Николаевич. — Первый день на службе.

— А… — протянула хозяйка с видимым недоверием. Но Англиченков не дал ей долго раздумывать:

— Знакомьтесь, ваше благородие: Ольга-Генриетта-Вильгельмина Юльевна Колбасенко, вдова хорунжего. Оттого и прозвище ей Казачиха. А это ее притон.

— И вовсе у меня не притон, — возразила хозяйка. — Ночуют люди, да. Кормлю их из жалости. Помогаю бедным, так это не возбраняется.

— И все бедные тут с паспортами? — ухмыльнулся надзиратель. — А давайте проверим.

— Петр Павлович, лучше не надо, — взмолилась Казачиха.

— На усмотрение господина помощника пристава, — покосился на питерского сыщика ростовский.

Лыков принял важный вид:

— Ну, я полагаю, на первый раз надо простить. Богу молиться не грех, это начальством даже поощряется.