Дело Варнавинского маньяка

Трефил Осипович, хоть и был видимо напряжен, встретил гостя приветливо. Быстро сгоношил самовар и даже выставил на стол настоящий сахарный песок. Но Алексей не стал объедать хозяина, а принес из телеги узел с гостинцами. В нем оказались большая сахарная голова, жестянка с дорогим цибиковым чаем «ю-чен-юань-нумы» (девять рублей пятьдесят копеек за фунт), сушки и кулек леденцов. Оденцов немедленно открыл жестянку, понюхал и даже зажмурился:

— Вот удружили так удружили, Лексей Николаич! Люблю хороший-то чай, но он для меня дороговат.

— Подождите, еще и не такой пить станете. Рукавицын вступил в обязанности управляющего временно, но вот помощником он будет постоянным. И деятельным. А забот в Нефедьевке полон рот. На кого Евлампию Рафаиловичу опереться? На таких, как вы. Бросайте-ка вы свое бурлачество да переходите тоже ко мне на службу, под его начало.

Оденцов вздохнул:

— Ох, как нужда одолела… Колотишься, будто рыба об лед, а подати все одно заплатить не из чего… Но вам, верно, уж идтить пора? Я мужиков давеча предупредил, они ждут, даже в поле многие не пошли.

— Да, пора начинать. С кого первого?

— Да хоть с меня и начните. Для правдоподобия. Экая у вас, Лексей Николаич, борода-то выросла, за одну ночь. Не оторвется, ежели дернуть?

— Смотря как дергать станут.

Оденцов долго рассматривал Лыкова, потом сказал:

— Ловкая работа! Ну, поехали. Вот образа, глядите.

Сыщик, войдя в роль, переворошил у хозяина весь киот.

— Начните с меня, уважаемый! Я первый очередь занимал!

— У меня самые лучшие во всей деревне образа!

— А я таку книгу храню! Ветхая — страсть… И картинки имеются.

И Лыков пошел по деревне один — крестьяне передавали его с рук на руки.

Никаких выдающихся находок в Бочкарихе, конечно, не оказалось. Не нашлось редких икон дониконианского письма, рукописных старинных книг или раскольничьих посланий. Чаще всего Лыкову попадались Часовники и Псалтири прошлого века. Обнаружилось два списка «Ответов на 130 вопросов Нижегородского епископа Питирима», за которые участники богословского спора заплатили в 1729 году жизнью.