Бог Ярости

И все же я покачиваюсь, когда эти руки сжимают, скручивают, дергают и…

Твердый предмет ударяется о мою спину, и меня так неожиданно толкают, что я падаю головой вперед на землю.

Я кашляю и отплевываюсь от грязи, мои легкие горят, а зрение затуманивается."

"Горячее дыхание согревает мне ухо, прежде чем очень знакомый раздражающий голос шепчет:

— Не убегай от меня, цветок лотоса. Ты делаешь это уже во второй раз, если считать инициацию, то третий. Мне немного больно.

Я выдыхаю воздух, радуясь тому, что не попался на удочку своего извращенного воображения.

Но тут до меня доходит, что Николай на мне.

Снова.

На этот раз его колено упирается мне в поясницу, а рука сжимает мой затылок, пока он говорит мне на ухо.

Снова твою мать.

— Ну…? — он улыбается, и я знаю это, потому что его губы изгибаются у чертовой раковины моего уха. — Эта поза мне немного знакома. Не то чтобы я жаловался.

— Николай, — рычу я, мои нервы начинают сдавать. — Отвали от меня к чертовой матери.

— М-м-м. Еще. Дай мне, блять, еще, — рычит он мне на ухо.

— Отвали.

— Вот так. Борись со мной. Мне нравится эта энергия, цветок лотоса.

— Тебе не понравится, когда… — я замолкаю, прежде чем сказать, что откушу ему голову.

Боже правый. Это не я.

— Что? Мне не понравится, когда ты что? — он говорит это так близко, что я чувствую его слова своим ухом, а не слышу их. — Тебе нужно перестать обрывать себя на полуслове. Это незнание убивает меня. Ты играешь в недотрогу, прекрасный принц, но я не против.

Я пихаю его локтем.

— Ты отвратителен. Отвали.

К моему удивлению, он отпускает меня, позволяя себе упасть на задницу рядом со мной. Исчезновение его давящего тела возвращает мне нормальный ход мыслей. Почти.

В этот момент я понимаю, что забрел в близлежащий парк, мимо которого обычно пробегаю во время своих пробежек.

Ранний утренний свет проникает между огромными вековыми деревьями и падает на лицо Николая.

И тут происходит нечто любопытное.

Под мягким желтым светом, целующим его щеку и правый глаз, голубой цвет светлеет до леденящей бирюзы, обнажая крошечные вкрапления серого в радужке.

Голубое на сером.

Потрясающе.

— Что бы ни залезло тебе в задницу, лучше бы ему на хрен вылезти, — рявкнул он, и весь его юмор пропал. — Еще раз назовешь меня отвратительным, и я пришибу тебя к ближайшему дереву, а потом подвешу за яйца, чтобы все видели, кто на самом деле отвратительный.