Близкие люди

"

"За локти он рванул ее к себе, закинул ее руки себе за шею, стиснул, не зная, дает ли ей дышать. Сам он дышать почти не мог.

Почему-то в этот момент он напрочь забыл о ненавистном свином рыле, которое всю жизнь не давало ему покоя. Не стало никакого свиного рыла. Исчезла неконтролируемая свинячья похоть, осталось человеческое желание, огненное и поражающее воображение, как шаровая молния.

Так же, как и от шаровой молнии, от него не было спасения и избавления. В нем можно было только сгореть.

Ингеборга слегка застонала у его уха, изумляя и радуя его, ногами уцепилась за его ноги и повисла на нем, прижимаясь всем телом.

Никогда женщины не висели на нем. Никогда.

Не висели, не прижимались, не цеплялись лихорадочно, как в кино.

— Боже мой, — прошептала Ингеборга с болезненной усмешкой и изо всех сил дернула его водолазку. Боясь отпустить ее, он одной рукой кое-как стянул водолазку.

В замутненное сознание откуда-то вползла мысль, что его тело, тяжелое, разгоряченное, большое, может только отталкивать, но вновь испугаться он не успел.

Но всего этого было мало, мало… Он вдруг заспешил так, что остатки света померкли в глазах.

Одежда куда-то пропала, как будто сама по себе, и он наконец взял в ладонь ее щиколотку, оказавшуюся намного — намного! — лучше, чем во всех его эротических снах про нее.

Он гладил эту совершенную щиколотку и дышал на нее, как будто отогревая, хотя ее кожа была горячей. Она вся, с головы до ног, была горячей, как будто внутри у нее горел костер.

Почему-то ему было очень неудобно, и на миг он удивился, поняв, что его локти упираются в паркет, а Ингеборга лежит спиной на куче каких-то тряпок. Но какое это имело значение, когда он был с ней, в ней, вокруг нее, и знал, что этому не будет конца, что сейчас, вот-вот, он поймет что-то, чего никогда не мог понять, станет совсем другим — цельным, единым, всесильным, как боги, и прошлое уже не властно над ним, и ничто не властно, осталось только это, огромное, могучее, жаркое, одно на двоих — только сейчас, только здесь и только с ней.

* * *

— Паша, — сказал рядом с ним преступный, хриплый, неприличный голос, — Паш, если можешь встать, дай мне попить, а то я сейчас умру.

Павел Степанов поднял с паркета тяжелую горящую голову.