1000 не одна боль

— Маленькая ревнивая, Альшита… не хочет делить меня с другими женщинами? В этом вся проблема?

Склонился к моему лицу, а я уперлась руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть.

— Чтобы ревновать надо любить! — выпалила я, а он рассмеялся еще сильнее и провел ладонью по моей щеке, лаская скулу большим пальцем и всматриваясь мне в глаза своими проклятыми зелеными ядовитыми омутами ада."

"— Ревность — это сердце самой любви, Альшита. Нет ревности без любви, а любви без ревности. Они единое целое, — наклонился, преодолевая сопротивления и скользя щекой по моей щеке, вызывая этой нежностью трепет во всем теле, — глупая, маленькая, зима.

Ничего ты не понимаешь, — шепот щекочет мочку уха и пальцы, впившиеся в его плечи ослабевают и руки невольно тянуться обхватить мощную шею, чтобы привлечь к себе. — Можно соблазнить мужчину, у которого есть жена, можно соблазнить мужчину, у которого есть любовница, но нельзя соблазнить мужчину, у которого есть любимая женщина!*3

Сердце дрогнуло так болезненно, что показалось оно ударилось о ребра и разбилось, руки невольно взметнулись вверх и зарылись в короткие густые волосы на его затылке.

— Тоже любишь Омара Хаяма? — и сама невольно потерлась щекой о его щеку. Впервые не колючая, а гладко выбритая и так умопомрачительно от него пахнет страстью.

— Ана Ба-хеб-бек… Альшита*4

Вздрогнула и резко отстранилась назад, не веря своим ушам и глазам. Тяжело дыша и чувствуя, как покалывает кончики пальцев на руках и ногах.

Он ведь не мог такое сказать. Этот монстр. Он ведь не знает, что это такое… не может знать. Но этот взгляд… я под ним превращалась в горящий воск, который тает и плавится. Наклонился к моим губам и потянул нижнюю своими полными и горячими губами, потом верхнюю. Заставляя в изнеможении закрыть глаза и тихо выдохнуть.

— Хочу, чтоб моей была, моя ледяная девочка… полностью моей… каждый кусочек твоего тела, каждый миллиметр, чтобы принадлежал мне, душу твою хочу… сердце.

 — жарко шепчет прямо в губы и пальцы длинные мои волосы на затылке перебирают даже не знаю, когда успел стянуть с меня головной убор, — чтоб ни одна псина ни словом, ни взглядом не оскорбила и не унизила.

Снова губы мои нашел и так мучительно нежно терзает их, толкаясь языком о мой язык, медленно сплетая с ним, лаская так трепетно, словно выпрашивая что-то… словно каждым движением губ подтверждая свое невероятное признание, сжимая мое лицо руками.