Цветок в его руках

Тон парня был таким осуждающим, что сестра ущипнула его за руку:

– Не по своей воле!

Уязвленный Джонни пробормотал:

– Здесь без тебя был сущий кошмар. Я ожидал твоего возвращения в прошлом году, когда мэр стал нашим опекуном.

– Я об этом не знала, а, узнав, бежала бы со всех ног в противоположном направлении. Пусть он снял обвинения против меня, но не позаботился отозвать объявления о розыске!

Они подошли к крыльцу, и Джонни уставился на Дигана.

– Господи боже, это правда? – ахнул он. – Ты привезла с собой мужа?

– Кто тебе сказал?

– Уж точно не Карл, – пожаловался Джонни.

– Бабушка сказала, что осенью ты собираешься в колледж. Твоя идея?

– Да не то чтобы я так уж хотел учиться дальше. Но я думал, что если Карл откажется послать меня в колледж, это раскроет все его лицемерие. Но он не отказал, и это лучше, чем остаться в Бингем-Хиллз. Любое место лучше, чем этот город.

– Значит, тебе не нравится жить в доме Карла?

– Смеешься?

– Но ты уж точно одурачил бабушку, – покачала головой Макс.

– Я всячески притворялся. Не хотел, чтобы она обо мне беспокоилась.

– Мы все уладим, Джонни. Обещаю. Не думаю, что теперь Карл останется твоим опекуном. У нашей семьи есть новый глава. Пойдем, познакомишься, – предложила Макс и добавила, хоть и шепотом, но Диган все равно расслышал: – Не бойся его. Он на нашей стороне.

Глава 48

Диган гнал лошадь вверх по холму, столь крутому, что прогулка пешком была бы утомительной, тем более для человека возраста Карла Бингема – может, поэтому перед домом стояли лошади и экипаж.

Дигана проводили в парадную гостиную. Такую же можно было встретить в богатых домах Чикаго. Обставлена безвкусно, слишком роскошно, но очевидно, что всю мебель привезли с Востока.

Его не заставили ждать долго. Слуга подошел и попросил Дигана пройти в кабинет мэра. Бингем уже был там.

Он был не так стар, как описывала Макс, лет шестидесяти пяти, не больше. И все же выглядел здоровым и крепким, на лице почти не было морщин; грива белых волос, бакенбарды и светло-зеленые глаза, в которых не было злобы.