Три женщины в городском пейзаже

Ну Лариска и ретировалась – шмыг в свою комнату, нос длинный повесила, губенки дрожат, ручки ходуном. И больше таких разговоров не заводила – ни-ни. А уж папаша тем более – кажется, он больше черта мамашу боится! Правда.

Ее все боятся – и дед, и папаша. Только я ее не боюсь, и она это чувствует. Знает, если что, дам отпор. Вот поэтому она меня и любит. Ну как умеет. Говорит: «Ты, Ленка, в меня! Характерная. Не то, что все эти нюни!»

Конечно, сынка своего, моего папашу она обожает, но это не мешает ей его презирать – такая же мямля и рохля, как его отец.

Бабка сама виновата – всех задушила. Я как-то спросила: «А что ты их не отпустишь? Зачем они тебе?» Она ответила: «Во-первых, на эту надежды нет, она ничего не умеет, ни суп сварить, ни рубашку погладить – корова безрукая! В общем, с голоду сдохнут. А у Лени гастрит. Да и присмотр не помешает».

Какой присмотр? Я не поняла. Взрослый мужик, спокойный, тихий. Ходит к себе в лабораторию, а вечерами книжки читает. Потом поняла – слабоват наш Ленечка на спиртное.

Тянет его, понимаешь? Но при бабке боится – та сразу порвет. Она все контролирует, от и до: дедовы костюмы, папашины рубашки и галстуки, отпуска «молодых» – сама берет им путевки. Меню, список гостей, покупки! В командировки деду пишет списки – что и кому. Даже с домработницей ездит на рынок, не ленится – боится, что та купит что-то не то. Вызывает полотера, указывает сыну, когда пора стричься. А «любимой» невестке – что надевать!

Бабка везде и повсюду – властная, сильная, самолюбивая.

Что не по ней – все, конец. Обидчивая, отходит долго и зло помнит долго – не дай бог попасть в ее враги! Суровая, безжалостная. Язык острый, колючий. В общем, – Лена рассмеялась, – у нас и вправду много общего, не зря она меня полюбила! Ну и внешне я вылитый папаша! Все, понимаешь? Глаза, нос. Волосы, губы. Вот она и любуется. Дед ко мне хорошо относится, но он весь в науке – конференции, командировки, заседания в президиумах.

А папаша… Ой, просто смешно – шарахается от меня, как от прокаженной! Как будто боится.

Увидит – и шмырк в комнату! И смех, и грех. «Здравствуй, Лена», «добрый вечер, Лена», «как успехи, Лена?» И все. Но мне не обидно – мне смешно. Жалкий, безвольный человечишка. С Лариской своей… сам черт их не поймет! Счастливы, несчастливы? Но глаза не горят, на любящих они непохожи. Мать говорила, что он в нее был сильно влюблен. Не знаю, не видела. Но все могло быть – когда-то мама была красавицей.