Тени кафе «Домино»

– Не вышло, – сказал зло Паша, снимая шлем и очки.

– А так никогда не выйдет. Нужно хитрее. Поехали на Трубу к Митьке-художнику, пусть он нам справит документы ГПУ.

– Зачем?

– Дурак ты, Паша. Подъехали к дамочке, ксиву показали. ГПУ, вы задержаны. Понял?

– Ты гений.

– Не зря целое реальное училище закончил.

Кафе «Домино»

В кафе «Домино» дрались рабочие поэты.

Опрокидывали столы, разлетались по полу стулья.

Мат висел под потолком вместе с папиросным дымом.

Сергей Есенин, вскочив на стол, дирижировал боем.

– Андрюха, дай ему в ухо!

– Сильнее бей, чтоб к дверям отлетел!

– Пашка, по сопатке его! По сопатке!

Администратор, а нынче хозяин, Николай Николаевич, стоял, прислонившись к эстраде, равнодушно взирая на драку.

– Вызовите милицию, – подлетела к нему экзальтированная нэпменша.

– Зачем?

– Но они же дерутся. Мы с друзьями пришли посмотреть на поэтов, послушать стихи. А у Вас нравы как в рыночной пивной.

– Мадам, Вы присутствуйте при редком зрелище дележки трона короля поэтов.

В кафе вошли Владимир Маяковский и Владимир Нарбут.

– Тихо! – громовым голосом крикнул Маяковский.

– Перестаньте!

И драка остановилась, как по команде режиссера.

– Володя Нарбут будет читать свои стихи.

Нарбут как нож сквозь масло прошел сквозь толку притихших поэтов.

Вошел на эстраду, оглядел зал.

И начал громким хрипловатым голосом.

– Меня застрелит белый офицер,– Не так, так эдак.– Он, целясь, не изменится в лице.– Он очень меток.– Что женщину я у него отбил,– Что самой лучшей,– Что сбились здесь в обнимку,– Две судьбы,– Обычный случай.

Зал замер.

Стихи злой тревогой накатывались на зал.

Да и сам поэт был больше похож на того офицера, о котором он читал.

Одноглазый, с бритой наголо головой, он обрушивал на зал забытую страсть братоубийственной войны.

– Сильный поэт, – сказал сидевший за столом Есенин. – Смотри, какая у него рифма затейливая.

– Я его два года назад слушал в Одессе на вечере поэтов. Читали он и Георгий Шангели.

– А потом? – спросил Мариенгоф.

– Потом приехал секретарь Губкома и освободил всех.

– Удивительные стихи, они как будто начали жить во мне, – задумчиво сказал Бартеньев.

– А мои? – ревниво спросил Есенин.

– Твои, Сережа, давно уже стали данностью каждого русского человека. Нарбута я не буду учить наизусть, а тебя знаю почти всего.

– Молодец, наливай, пожалуй.

Выпили вина.