Правила счастливой свадьбы

Трудно догадаться, что ночь он провел без сна. Зато в черном блокноте появилось множество линий, сходящихся в нескольких точках. В таблице вероятностей цифры тоже сильно изменились. Пушкин не обращал внимания на стоны Кирьякова, как и на крики, которые прорывались через закрытую дверь кабинета Эфенбаха. Оттуда долетали обрывки угроз: «расколоть на головешки», «стереть в песок» и «спустить кожу с ушей». За ними неслись упреки: «раскурдючили», «замехрючили» и «скандобились». Что означало крайнюю степень гнева Михаила Аркадьевича.

– Боже мой, ну неужели нельзя потише? – скривился Кирьяков, которому по голове ударила новая порция ругани. – Как иглами пронзает…

– Кому от господина Эфенбаха достается? – спросил Актаев, утерев рот после очередного стакана.

Пушкин знал, но делиться не стал. Он развернул свежий выпуск «Московского листка», купленный у мальчишки-газетчика, и, не читая городских новостей, обратился к последней странице. Объявления теснились пестрой толпой. В газетном подвале было помещено объявление барышни, желавшей получить науку жизни.

Отложив газету, Пушкин взял бланки канцелярии обер-полицмейстера, которые в сыске водились для всякой надобности, и составил отношения к приставам трех полицейских участков Москвы.

Распахнулась дверь. В «юдоль страдальцев» ворвался ветерок, пахнущий цветами и дорогим одеколоном. Господин с букетом розовых роз не испытывал страданий, а был свеж, румян, бодр и одет с иголочки.

– Алёшка, дружище! – крикнул он и распахнул руки, одна из которых была занята букетом.

Не успев опомниться, Пушкин был захвачен в объятия, трижды расцелован и похлопан по спине.

– Рад тебя видеть, старина! – сказал веселый господин, источавший волны одеколона. Он бросил букет на стол чиновника сыска и уселся, закинув ногу на ногу. – Страшно рад тебя видеть… Что же вчера так рано уехал… Ужин был прелестный…

– Неотложные дела, ваше сиятельство, – ответил Пушкин, отодвигаясь от выставленной подметки лакированного ботинка.

Он не любил, когда переходили на «ты», и терпеть не мог бурного выражения дружеских чувств.