Опергруппа в деревне

 – Льдины той пока кусок малый над водой и виден, а глыбища подводная, неведомая глазу, в десять раз больше будет! Я к тому, что как ни верти, но ить проблема…

Все призадумались. Время позднее, прошлую ночь мы бодрствовали, как римские гуси, может, спать пора? Я тёр покрасневшие глаза, Яга тоже украдкой позёвывала, и только Митька, резко вскинувшись, вспомнил, что так и не рассказал нам самого главного:

– Да ведь мы ж почитай весь день честь матушкину у хором боярских благородно отстаивали! Уж они нас и взашей гнали, и псами цепными грозились, и пушку на колёсиках к воротам выкатили, и ругали прилюдно словами неприятными… А мы на своём стоим – сей же час выдать сюда дьяка-искусителя! Не обломилося нам… Меня-то гражданин Мышкин в единый миг узнал, да тока в дом не пустил, ибо у меня постановления на обыск не было.

– Нельзя, Митя, нам закон особенно переступать нельзя, – сонно ответил я.

– Так я и ушёл оттудова, но маменьку родную в засаде оставил. Она кустиком придорожным укрылася, да и бдит! Не уйдёт от нас Филимон Митрофанович…

В дверь забарабанили так, что я едва не свалился с табурета. Что за чёрт, кого несёт посреди ночи? Видимо, Митькина речь убаюкала всех, и даже он сам сопел на лавке, поэтому мне пришлось лично топать в сени, разбираться, кто там, собственно, буянит.

– Вот, покаяться пришёл перед смертью. – Лицо гражданина Груздева было невыразимо благообразно, а на правом боку рясы темнело расплывающееся пятно крови!

* * *Я едва успел его подхватить… Бабу-Ягу, мгновение назад ещё немузыкально прихрапывавшую прямо за столом, неведомой силой поставило на ноги, и она уже расстилала свою шаль на лавке, указывая, куда положить раненого.

– Кидай его на спину, сюда вот, да осторожненько. – Наша эксперт-криминалистка уже мыла руки. – А теперича бери ножи острые, точи топор мясницкий, да самогону ему в рот лей обезболивания ради – давненько я мужикам ничего не ампутировала…

– Бабушка-а! – в один голос с дьяком поразились мы.