Нелюбимая для властного лорда

Раз уж у нас вечер откровений, нужно идти до конца. Кроме того, я так и не получила ответ на свой главный вопрос.

Ставлю чашечку на фарфоровое блюдце, делаю глубокий вдох, как перед прыжком в воду с высокой скалы, и повторяю свою просьбу:

– Расскажи про свою бывшую. Про ту, которую до сих пор любишь.

Лэйтон не спешит с ответом. Тянется к верису, делает осторожный глоток. Возвращает чашку на место.

Вновь откидывается на спинку кресла, поднимает подбородок. Соединяет перед собой кончики пальцев. Смотрит на меня из-под полуприкрытых век, подозрительно прищурившись.

– Что именно ты хочешь знать? – ровным голосом, словно мы говорим о погоде.

Смущаюсь под его пристальным взглядом. Неопределённо веду плечом:

– Всё… что ты захочешь мне рассказать.

– Жива, здорова, счастлива.

Немного, хм. Нервно облизываю губы, чувствуя фруктовое послевкусие. В голове стремительно мелькают картинки и обрывки фраз. Догадка где-то рядом, но я никак не могу за неё ухватиться. И всё-таки пытаюсь:

– С другим? – быстро смотрю на него, затаив дыхание, и успеваю заметить, как дёргается уголок его рта.

Едва заметно. В остальном лицо остаётся непроницаемым, как и последующая фраза, сказанная ледяным тоном:

– Всё в прошлом. Не вижу смысла его ворошить.

Ладони Лэйтона опускаются на подлокотники. Сейчас он встанет и уйдёт.

– Ты прав, – соглашаюсь легко и быстро.

Переползаю по дивану и, прежде чем он успевает подняться, оказываюсь у него на коленях.

– Не будем о прошлом, – шепчу, устраиваясь удобнее, отбирая у него возможность встать и уйти, разве что только со мной на руках.

Лэйтон замирает. Его глаза на миг расширяются в удивлении, затем на лицо вновь ложится маска невозмутимости.

Обвиваю ладонями его мощную шею. Зарываюсь кончиками пальцев в его волосы на затылке. С наслаждением вдыхаю его неповторимый аромат морозной свежести, смешанный с теплом кожи.

Хочу коснуться щекой его щеки, заранее предугадываю её колючую шероховатость в конце длинного дня.

Подаюсь вперёд, чувствуя, как вершинки моей груди, скрытые лишь тонкой тканью ночной сорочки и пеньюара, касаются его обнажённого торса в вырезе рубашки.

Он неподвижен. Лишь его глаза меняются. Из льдисто-синих становятся штормовыми, словно океан в разгар бури.

Моё поведение безрассудно и навязчиво. Зачем я это делаю? Непонятно. Просто где-то глубоко внутри ураганом раскручивается потребность завладеть этим мужчиной. Присвоить его себе. Необъяснимо и остро.