Нас больше нет

— Когда решу, тогда и перееду, мам, — буркнул Давид.

— Мне тоже непросто было переехать, — решаю поддержать его, — все в город рвались, а я к дому так сердцем прикипела. До сих пор туда тянет.

— Мама у нас тоже не любит перемены, диван небось так и стоит посреди квартиры старый? — Подмигивает ей и улыбается.

— Выбросили, ироды, — дуется его мать, глаза воинственно загораются. — Пока меня не было, вынесли. Я на прошлой неделе решила проверить, что там и как, иду, а он рядом с мусорными баками стоит! Как же душа разболелась.

Столько воспоминаний с ним связано.

Мы с Давидом переглядываемся, улыбаемся. Ужин проходит в теплой обстановке, потом мы с бывшей свекровью сражаемся за право помыть посуду. Конечно же, побеждает она, отправляя нас с Давидом отдыхать.

— У тебя прекрасная мама, но я, кажется, это уже говорила когда-то.

Становится слишком волнительно наедине с ним. Взгляд на кровать падает, и по телу дрожь проходит. Каждой клеточкой чувствую близость Давида, в животе трепещут бабочки.

— Да, они с отцом у меня молодцы.

Троих вырастили.

— Троих? — удивленно вскидываю на него взгляд, садясь на мягкую кровать. Все еще не верится, что я снова здесь.

Рядом стоят коробки с моими вещами, которые я так и не успела забрать.

— А, ты же не знаешь. Родители Дани и Оли умерли. Ему четырнадцать где-то было, а Олька совсем малой была, лет шесть или семь. Родственников у нас больше не было, их могли в детдом определить, поэтому родители оформили опеку и забрали их. Мама думает, я не знаю, но, когда все это случилось, я подслушал их разговор.

Они хотели второго ребенка родить, к врачу как раз записались, но четвертого уже не потянули бы никак.

— Ты не рассказывал. Хотя ты почти ничего не рассказывал.

— Наверное, — пожимает плечами. — Ты ведь знаешь, что я не особо разговорчив.

Давид открывает шкаф, достает сверху запасное одеяло, стелет на полу рядом с кроватью. Я с недоумением смотрю на него.

— Ты что, там собрался спать?

— Угу.

— Но… зачем? Думаешь, мама ночью зайдет проверить, хороший ли ты мальчик?

— Нет.

Просто я тебе в любви признался, а ты ничего не ответила. Поэтому не прикоснусь к тебе до тех пор, пока не получу вразумительного ответа, почему мы не можем попробовать заново, — заявляет он, и я впадаю в ступор. Брови ползут вверх, глаза расширяются.

— Измором, что ли, решил взять? Ну-ну, у меня, между прочим, три года никого не было. Так что я могу еще подождать. Тем более что мой голод ты успел уже утолить.