Развод. Между нами только ненависть

Ему понравилась моя легкая дерзость?

Что это, блин, вообще было?!

Как я допустила такую ситуацию, в которой я едва могу дышать и вся нагрелась, как печка.

Я даже сама чувствую, как от меня расходятся волнами жар и смущение.

— Откуда ты столько знаешь про цыган? — интересуется Мрак.

Машина сворачивает с шоссе на узкую дорогу, что ведет в сторону одного из пригородных поселков: крепкие кирпичные дома, красные крыши, высокие каменные заборы.

Кортеж из черных внедорожников мрачно следует за нами.

— Без понятия, — сдавленно отвечаю я.

Опять замолкаем.

Напряжение растет, даже Валерий за рулем начинает нервничать. Каждые три минуты почесывает шею и тихо постукивает по баранке.

На несколько секунд закрываю глаза и благодарю себя за женскую предусмотрительность: я надела под белье ежедневную прокладку. Без нее на платье могло бы проступить влажное пятнышко.

Глупо отрицать.

Я возбудилась от вибрирующего тембра Марка, его смеха, его взглядов, его провокаций и особенно от его слов, мне идет золото и дерзость.

Какая я слабая дура.

Наша машина и кортеж медленно въезжают на центральную улицу поселка. Движемся мимо домов. Из калиток выглядывают чернявые детки, испуганные смуглые чернобровые женщины.

Впереди дорогу преграждает тощий скрюченный старик: седой, глаза впали, нос длинный с выразительной горбинкой, глубокие черные морщины и кустистые брови. Валера с недовольным вздохом тормозит.

Дедок вскидывает к небу кулак, орет в нашу сторону неразборчивые ругательства на своем грубом языке и плюет под ноги.

К нему выбегает молоденькая девчушка в зеленой водолазке и черном сарафане, кидает испуганный взгляд на нашу машину и тащит старика прочь.

Красивая такая. Оливковая кожа, черные большие глаза и толстые косы.

Старик еле шаркает ногами.

— И вот это было Вороном, — печально и разочарованно вздыхает Валера.

Я недоуменно смотрю на Марка. О каком Вороне идет речь?

— Половину жизни провел на зоне, а другую половину, — Марк хмыкает со смесью уважение и брезгливости, — грабил, убивал, пытал, вырезал целые семьи…

Марк замолкает, когда мои глаза округляются до последнего предела.

— Ты сама спросила, — приглаживает волосы, — но этот старичок, который сейчас и имени своего не помнит, был своего рода легендой.

Кусаю губы. Смотрю на старика, а потом на Марка.

Он такой же?

— А у тебя… тебя есть прозвище? — решаю начать с безобидного вопроса.

— Меня зовут по имени-отчеству, — Марк деловито поправляет галстук под воротом рубашки.