Мой бедный богатый мужчина

Их встречи происходили в Галиной квартире, но Розенберг был очень аккуратен и никогда не оставлял там своих вещей, так что новых поводов для встреч не было.

«Вот зачем она приперлась? – с тоской думал он, заряжая кофеварку. – Я никогда ничего ей не обещал, и можно было понять, что если я не звоню третью неделю, значит, больше не хочу ее видеть». Он протянул ей изящную чашку с густым сладким кофе, чуть не добавив: «Пей и уходи».

– Ты что, Розенберг, женишься? – спросила Галя с болезненной развязной интонацией.

Чтобы не смотреть на нее, Розенберг стал набивать трубку.

– Да.

– И я так понимаю, не на мне? – Галин голос неприятно зазвенел.

Господи, какая глупость… Зачем приходить, если знаешь, что тебя не хотят видеть? К чему эти саркастические усмешки? Розенберг нисколько не чувствовал себя виноватым, а тягостное ощущение от присутствия бывшей любовницы потихоньку сменялось радостью – оттого что он не свалял дурака и не женился на ней.

– Галя, нам нечего обсуждать, – добродушно, но твердо сказал он.

– Очень мило! – фыркнула она. – Сначала ты отнял у меня целый год жизни, заморочил мне голову, а теперь женишься на какой-то соплячке, а мне кидаешь фальшивые комплименты, как собаке – кость!

– Я никогда не морочил тебе голову и не обещал на тебе жениться…

– Вот именно! – Она вскочила со стула и заметалась по кабинету, как пантера по клетке. – Все это время ты парил мне мозги, ты говорил, что любишь свою умершую жену и поэтому никогда больше не женишься! А я как идиотка целый год слушала этот бред только ради того, чтобы ты сделал мне ручкой ради какой-то медсестры! Ты поступил по меньшей мере непорядочно!

– Да? – Розенберг разозлился, но старался держать себя в руках.

– Как ты смеешь? – взвилась Галя и разрыдалась.

Он так и знал, что без этого она не уйдет из кабинета!

Он подал ей стакан воды, хотя ее вид был ему неприятен, а слезы казались ненастоящими."

"«Действительно, мы встречались целый год, – меланхолически подумал Розенберг, – и она не сделала мне ничего плохого, кроме хорошего. Но я ее не знал и, главное, не хотел знать.