Мара

Значит, за ней никто следить не будет — но что с того? Даже если ей удастся убежать, что делать потом? Уйти к гаджо? Ведь ни одно цыганское племя ее не примет, и не только потому, что ее объявят марамай, но еще и из-за страха перед ее дедом. Денег же у нее не было, если не считать пригоршни спрятанных в моряцком сундуке монет. Ее одежда состояла из сплошных обносков, и ни один гаджо не возьмет ее в таком виде к себе на работу даже поломойкой.

Да, она выучилась болтать на их языке, но ведь всем известно, как опасны для цыганской женщины мужчины гаджо! Для мужчин гаджо тоже сейчас тяжелые времена: столько вернувшихся с войны не могут найти себе работу… А уж если гаджо тяжело, то что говорить о цыганах? Цыгане всегда были изгоями, они даже в полицию не могут обратиться за помощью.

И часты случаи, когда цыганок насилуют сами же полицейские.

«Какие идиоты эти гаджо, — думала Мара, — с чего они взяли, что все наши девушки шлюхи? Неужели они не знают, что мы храним девственность так же бережно, как сумаджию? Только если табор голодает, наши женщины опускаются до того, чтобы торговать собой, — и то только замужние женщины, вдовы или те, кто уже потерял невинность.

При этом, правда, они никогда не упустят случая состроить гаджо глазки. Как же еще иначе можно заставить их раскошелиться?»

Убежать, не заручившись поддержкой мужчины, было бы самоубийством. Ей опять вспомнились отвратительные истории о том, как гаджо насилуют цыганок. Но что, если убежать не одной? Что, если подготовить к побегу Йоло? С ним Мара могла бы чувствовать себя в безопасности.

Она не раз видела, как он кидает на состязаниях нож, не раз любовалась его сильным телом. Он сумел бы найти себе работу — на ферме, на конюшне или на скачках. Они с ним вполне сошли бы за испанцев или за румын и втерлись бы в мир гаджо … Да, это только мечта — но почему бы не попытаться ее осуществить? Йоло прекрасно умеет обращаться с лошадьми. Быть может, его взяли бы даже в бродячий цирк, и тогда она тоже научилась бы разным трюкам… При мысли о цирке, которым она бредила вот уже восемь лет, у нее перехватило дыхание…

Дверь отворилась, и в автобус вошла Чармано.

Она поставила перед Марой тарелку с едой:

— Вот, принесла тебе поесть. Хотя, будь моя воля, ты бы у меня уснула сегодня голодной. Но твой дедушка велел тебя покормить, и я исполнила его наказ, потому что мы, женщины, должны повиноваться.