Мама для двойняшек босса

– А зачем моя мама тебе обо мне рассказывала? – Ежик еще сильнее хмурится и выглядит враждебно. Пятой точкой чувствую, найти подход к малышке будет очень непросто.

Пока я пытаюсь подобрать достойный ответ, Рада ориентируется быстрее:

– Если честно, – она понижает голос, как будто рассказывает самый большой секрет на свете, – я просто хвасталась дяде Луке, какая ты у меня замечательная! Самая лучшая дочка на свете!

– Чтобы он завидовал? – таким же тихим голосом спрашивает Кнопка, и эта милая картина вызывает у меня улыбку.

Невольно вспоминается Алиса, и ее фраза сказанная часом ранее. И в голову закрадывается неожиданная мысль: а будет ли моя жена настолько хорошей мамой? Как бы она поступила, окажись в такой ситуации? Одна, без поддержки, без больших финансов, со смертельно больным ребенком на руках. Защищала и спасала бы его до последнего вздоха? Легла бы грудью на амбразуру ради жизни малыша? Учитывая, что она предложила избавиться от одного из детей еще до их рождения…у меня есть сомнения на сей счет.

– Да! У него же нет такой красавицы Кнопки, а у меня есть!

– Мама, но ты же сама говорила, что хвастаться плохо, – с укоризной в голосе, склонив голову набок, замечает Олюшка. Смех вырывается из груди, и я маскирую его под кашель, чтобы не компрометировать маму в глазах дочки.

– Знаю, солнышко, но я не смогла сдержаться.

– А почему дядя Лука пришел с пустыми руками? Тебя что, мама не учила в детстве, что это невежливо? – Кнопка скрещивает руки на груди и надувает губки.

"Но параллельно в груди разрастается тоскливое чувство, что Оля по-прежнему серьезно больна, и я могу потерять дочь, едва обретя ее.

Хрена с два! Мы с Радой сделаем все невозможное, чтобы победить болезнь. Никто у нас не заберет этого чудесного Ежика!

– Оля!

Я же приближаюсь к койке Ежика и опускаюсь на стул напротив, упираюсь локтями в колени и наклоняюсь к малышке. Вот сейчас наши лица напротив, и мы вполне можем поговорить на равных.

– Прости, это моя ошибка, я признаю, – говорю серьезно, как со взрослой. Потому что что-то подсказывает, что Олюшка не потерпит, если я буду с ней сюсюкаться.