Лютая охота

Самира глаз не опустила, и Серваса поразила безмерная, жгучая ярость, которая вспыхнула в глазах старшего брата.

– У вас уже есть подозреваемый? – поинтересовался адвокат.

– Мы только что приступили к расследованию, мэтр.

– Это верно, что у него на груди было выжжено слово ПРАВОСУДИЕ? – спросил Шариф Сарр голосом, в котором звенело бешенство.

Сервас вздрогнул. Мать снова залилась слезами. Адвокат шагнул к ней, но Шариф быстро пересек комнату, оттолкнул адвоката и обнял мать. Не выпуская ее из объятий, он повернулся к остальным.

– Это точно кто-то из легавых, – выкрикнул он. – Всем известно, что полицейские расисты. По вашей милости мой младший брат чуть не угодил в тюрьму, хотя был невиновен!

– Это вы убили моего сына! – вдруг взвыла мать. – Вы убийцы, душегубы!

Сервас без слов застыл на месте, словно ему дали пощечину. Впрочем, этот гнев был ему понятен. Разве он сам не впадал в ярость, когда кто-нибудь из коллег поддерживал взгляд на полицию как на структуру расистского толка, и тем самым бесчестил всю профессию? Он повернулся к журналистке:

– Это вы вселили в их головы такую мысль?

Эстер Копельман молча, с непроницаемым видом его разглядывала.

– Я хотел бы с вами поговорить без присутствия этих людей, – сказал он ей и Шарифу, указав подбородком на адвоката и репортершу.

– Я остаюсь, и никаких разговоров, – отрезал адвокат.

Сервас подавил вздох. Мать Мусы Сарра обернулась к Эстер Копельман. Та нагнула голову и поставила свою чашку на стол в углу столовой.

– Мадам Сарр, позвольте снова выразить вам мои соболезнования. Я вам действительно искренне сочувствую. Шариф, позаботьтесь о матери.

И она направилась к двери, на ходу попрощавшись с Сервасом.

* * *– Когда вы видели сына в последний раз? – спросил он.

Мать бросила на него опасливый, враждебный взгляд и замялась.

– В пятницу… или в четверг… пожалуй, в четверг.

Они сидели в гостиной на диване и двух креслах.

– А когда он вам в последний раз звонил?

– Я не помню… На прошлой неделе… Он редко мне звонил.

– А в эти выходные звонил?

Она промокнула глаза платком:

– Нет.

– То есть с четверга у вас о нем не было никаких известий?"

"Мать заерзала на диване и помотала головой.

– И это вас не обеспокоило?

– Муса был уже совершеннолетний, – вмешался Шариф, сидевший в кресле справа от Серваса. – Он не всегда ночевал дома, то исчезал, то появлялся. И в этом не было ничего особенного.