Любимый с твоими глазами (СИ)

Знаете, как фотки блюрят? Контуры немного разводит, словно подсвечивают картинку изнутри. Вот тоже самое с этим голосом. Он какой-то…размытый, но я точно знаю, кому принадлежит.

- Мамуль?

Пару раз моргаю — мама нависает надо мной сверху и улыбается. Что она здесь делает? Сколько я провела в отключке?! И почему я вообще отключилась?! В меня попали?! Стоп! Стреляли же!

- О боже… - хриплю, - Где Олег?! Что случилось?!

Мамино лицо искажает печалью. Почему?! Она ничего не говорит, но я же вижу! Я…

- Нет…

- Алис, мне очень жаль…

- Нет! Молчи!

Я узнаю это выражение лица.

Когда случалось что-то плохое, мама всегда так смотрела: жалостливо и болезненно. Случилось что-то очень плохое, и пусть она молчит — я знаю. Олега больше нет…

О господи. Его нет.

Мое сердце сжимает такая адская боль, что я не могу вдохнуть. Получается только совсем коротко, хуже, чем при отдышке. На каждом глотке кислорода, мой бедный, самый важный орган, словно пронзают раскаленные кинжалы. Господи, как же это больно…

Легкие печет.

Внутренности сворачивает в узел. Я рук не чувствую, хотя сжимаю себя ими так цепко, как только могу. Должно быть больно, я знаю, а нет — ничего не чувствую. Моя душа так страдает, что на тело не остается сил — его больше нет.

Пи-пи-пи

Олег умер.

И меня закручивает в какую-то дикую карусель, где нет ни одного светлого пятна.

Похороны. Большой, черный гроб, где лежит он. Все такой же красивый, каким он останется навсегда: ничего не изменится. Олегу не суждено доказать что-то мне, себе, Давиду… Это ему не суждено увидеть, как его сын станет взрослым, как закончит школу, университет, сыграет свадьбу…

Пи-пи-пи

Все кончено.

Потом я вижу Давида. Как он растет, меняется, как становится похожим на отца. Я уже сейчас знаю, что он будет его копией, и как же это страшно вдруг. Каждый раз, глядя на него, я вижу Олега. Он кроется в улыбке, в хитром блеске глаз, в смехе…Елагин так редко смеялся сам, теперь вон навёрстывает через сына. Я рада. Это ведь прекрасно, и обладая таким смехом, жадничать — грех.

Давид им не страдает. Он щедро раздает улыбки вплоть до совершеннолетия, да и во взрослой жизни на них не скупится.

Я тоже меняюсь. Время идет вперед нещадно, мне уже сорок. Затем пятьдесят. Иногда я смотрю на себя в зеркало и не узнаю совсем. Неужели эта статная женщина — я? Вон и проседь пошла. Моргнула — вся голова белая. Мамочка моя давно умерла…Внуки родились. Они похожи на меня чем-то, но я все равно вижу в них Олега.