Краденое счастье

И Мстислав Юрьевич почти ненавидел себя за то, что, когда он смотрит на фотографии бывшей возлюбленной, сердце его переворачивается почти так же, как в четвертом классе, когда он впервые увидел Лену.

После измены Лены он не превратился в женоненавистника, но остался однолюбом.

Ни к одной девушке его не влекло так мощно и неодолимо, и никогда он не чувствовал больше волшебного слияния душ и тел, как было у них с Леной, а без этого создавать семью казалось ему глупостью.

Он будто заново пережил восторг их первого поцелуя, странное и мучительное чувство нежности, которое испытал, прикоснувшись к ее телу.

– Вот он я, смотри, Господи, и ересь моя вся со мной, – услышал он по радио и счастливо улыбнулся.

«Больше я не буду тосковать о Лене, – понял он, – но теперь знаю, что станет моим воспоминанием в последнюю секунду жизни».

В небе неожиданно показалась большая и яркая луна, осветив Зиганшину путь.

– С Богом, в дальнюю дорогу! Путь найдешь ты, слава богу! Светел месяц, ночь ясна, чарка выпита до дна! – громко продекламировал он и засмеялся, услышав, как Найда, чуткая к настроению хозяина, завозилась на заднем сиденье.

Подъезжая к деревне, Мстислав Юрьевич так погрузился в размышления о деле Михайловского, что заметил мчащегося ему наперерез Льва Абрамовича в самую последнюю секунду.

Он резко затормозил, прошипев себе под нос нехорошее слово.

– В чем дело? Фрида цела? – быстро спросил Зиганшин, выходя.

– Слава богу, слава богу!

Темная ночь не могла скрыть волнения Льва Абрамовича, и, глядя на него, Мстислав Юрьевич встревожился.

– Вы не знаете, как позвонить в полицию с мобильника? – сосед помахал перед ним зажатым в кулаке телефоном.

– Слушайте, не знаю… Сто двенадцать вроде бы, или как-то так.

Вместо ответа Лев Абрамович повел его к себе.

– Вот, – сказал он, входя в комнату.

Зиганшин присвистнул. На полу возле печки лежал Реутов, на первый взгляд совершенно мертвый.

Присев на корточки, Мстислав Юрьевич потрогал пульс на сонной артерии, посмотрел зрачки…

– Не трудитесь проверять, – сказал Лев Абрамович раздраженно.

Зиганшин опустил покойнику веки и внимательно осмотрелся.