Корона Мышки-норушки

Не приходил я никогда к актрисе!» Судья его спросила: «Если не бывали у Вулкиной, то как на столике у ее кровати оказалась бутылка воды с отпечатками ваших пальцев?» Лифтерша, глядя на подсудимого, возмутилась: «Вот врун! Не один раз к Вулкиной забегал с сумкой. Очки нацепит темные, думает, его не узнают. Так все остальное видно: волосы, фигура, походка. Брехун!» Сигизмунд полностью потерял самообладание, завопил: «Подстава! Бабу наняли, чтобы меня засадить». Начал материться, кричать: «Судью купили!» Ну и закатали мужика на четвертак.

– Имею право не свидетельствовать против родного брата. Или я ошибаюсь? Но если обязан с вами говорить, то все равно ничего не знаю.

На том и расстались. Понял, Ваня?

– Желание промолчать, не сказать ничего хорошего про Сигизмунда свидетельствует о том, что ничего в его защиту Бронислав показать не мог, – заметил я, – видно, много подлостей преступник даже своим сделал.

– Не всегда так, но часто, – согласился Пилкин, – а в случае Сигизмунда – полный игнор. Ни отец, ни мать, ни брат, ни его жена ни словечка в его защиту не вымолвили. Достал их всех ювелир.

– Знали что-то про него, но не сообщили, – предположил я.

– Вера ее звали. Вот она рыдала, говорила: «Муж не мог убивать», расхваливала супруга, – ответил Георгий, – потом притихла. После отбытия преступника к месту заключения она ко мне пришла, попросила: «Посодействуйте нам. Хочу вернуть девичью фамилию». Я помог ей с этим вопросом. Вера и новорожденная девочка стали Волошины. Но это, думаю, не очень помогло. В анкетах есть вопрос об изменении паспортных данных. Кадровик сразу видел, кто у соискательницы бывший муж, и Веру на работу не брали.

Георгий смял пакет из-под печенья и бросил его в корзину.

– Спустя некоторое время после окончания судебного процесса Бронислав мне позвонил, попросил разрешения приехать и объяснил: «Жить не на что, я погублен как пианист. Никто даже аккомпаниатором меня брать не хочет.