Грешник

Мне удается принять душ и одолжить кое-какую одежду, а потом Эйден обещает приехать в больницу утром. Элайджа даже не смотрит на меня все время, пока я нахожусь в доме Эйдена.

И это уместно. Я сам едва ли хочу смотреть на себя.

Когда я возвращаюсь в отделение интенсивной терапии в Канзас-Сити, меня проводят в мамину палату со стеклами вместо стен, а большая дверь ведет на пост медсестры в середине полукруга палат. Папа похрапывает на маленьком диванчике в другом конце палаты, а мама не спит, ее взгляд перемещается с телевизора, установленного в углу, на мое лицо.

– О, мам, – говорю я, подходя к ее кровати.

Она поднимает руку, и я сжимаю ее, как только подхожу ближе. Ее кожа выглядит лучше – более розовой, менее бледной, – и на какой-то момент я испытываю настоящее, ничем не сдерживаемое облегчение. Двухфазная вентиляция помогает, кислород помогает. Все будет хорошо.

Я придвигаю стул, чтобы сесть рядом с ней и взять ее за руку, и под неприятный гул аппарата искусственного дыхания и различные другие звуковые сигналы мониторов вокруг нас мы наблюдаем, как люди покупают домики-прицепы на колесах, а затем притворяются удивленными, когда оказывается, что крошечные домики действительно крошечные.

И, обхватив обеими ладонями ее руки, я проваливаюсь в мрачный, изнуренный сон.

* * *С утром приходит новая смена медсестер, так что нас с папой просят покинуть палату. Мне это не нравится, но я на горьком опыте убедился, что лучше, когда медсестры на твоей стороне.

Я звоню в офис, оставляю сообщение секретарю Тренту о том, что меня не будет, а затем без всякого интереса наблюдаю, как через пять минут на моем телефоне загорается номер рабочего телефона Валдмана.

– Шон Белл, – отвечаю я в качестве приветствия.

– Сынок, – ворчит Валдман. – Ты мне нужен сегодня в офисе.

– Вы получили сообщение, которое я оставил Тренту? – рассеяно спрашиваю я, заранее зная ответ. Я решаю сделать еще порцию плохого кофе и подхожу к автомату.

– Получил и звоню тебе, чтобы сказать, что так не пойдет.