Грешник

* * *Следующие пять или шесть дней проходят как в тумане. Мы с Зенни проводим вместе только ночи и утра. Иногда созваниваемся в течение дня, если повезет.

Я так и не набираюсь смелости сказать то, что мать-настоятельница хочет, чтобы я сказал. Но вместе с тем это очень трудно сделать, когда у нас почти не остается времени на наши тихие моменты, когда мы, свернувшись калачиком, разговариваем обо всем на свете, и все, что у нас остается, – это украденные потные часы в темноте и последующие за ними утренние часы с сонными глазами.

Я клянусь сделать это завтра, а потом наступает завтра – и я клянусь сделать это на следующий день, и так далее, день за днем, пока я почти уверен, что признаться ей – невыполнимая задача, как поиски Святого Грааля, которую Бог поставил передо мной, и я никогда не буду достаточно невинным и храбрым, чтобы выполнить ее.

Это сводит с ума.

Ближе к концу недели у мамы начинается пневмония. Когда она дышит, раздается ужасный хрип, и все начинает меняться в предсказуемых приходах и уходах медсестер и врачей.

Я говорю Валдману, что буду работать удаленно в течение недели. Его реакция не так уж плоха, но и не обещает ничего хорошего. Он сердится на меня, раздражен тем, насколько я готов позволить своей семье мешать мне зарабатывать для него деньги. Раньше меня беспокоило его недовольство, но теперь…

Теперь мне на него откровенно наплевать.

А потом каким-то образом эта неделя проходит, эта драгоценная неделя, одна из двух, которые у меня остались с Зенни, и мне нечем похвастаться.

По ночам мне снятся пустые руки и белые цветы, прислоненные к свежей земле.