Грешник

Сразу накатывают воспоминания, разрывающие сердце, и мне хочется крушить все вокруг голыми руками.

Моя младшая сестренка. Моя надоедливая, смешная, любопытная и искренняя младшая сестренка. Умерла.

Прошло столько лет, а мне все еще больно. И это Божья вина.

– Есть история, которую рассказывает Эли Визель, – говорит Зенни, и ее голос возвращает меня в настоящее, прочь от орущего пьяного парня к мужчине, которым сегодня являюсь. И я чувствую, как напряжение в груди немного спадает, руки расслабляются на руле. Я снова могу дышать.

– Речь идет о Холокосте, – продолжает она. – Визель говорит, что в Освенциме группа раввинов решила подвергнуть Бога испытанию. Они обвинили Бога в преступлениях против Его творения, и это стало настоящим судом, настоящим делом. Они нашли свидетелей. Они представили доказательства.

Вдалеке небо прорезает молния, и ветер раскачивает машину. Надвигается шторм. Но я ловлю себя на том, что успокаиваюсь, расслабляюсь под звуки глубокого альта Зенни, слушая ее историю.

– Суд длится несколько ночей, – говорит она, – и в конце они признают Бога виновным.

– Хорошо, – бормочу я, когда первые капли дождя падают на ветровое стекло.

Бог виноват. Бог заслужил этот суд.

– И знаешь, что раввины делают дальше? – спрашивает Зенни, поднимая свой рюкзак на колени, когда я заезжаю на крытую парковку.

– И что они делают?

– Они молятся.

Я паркуюсь, выключаю зажигание. А потом поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

– Они признают Бога виновным, а потом молятся, – повторяет она. В ее глазах и голосе появляются нежность и что-то еще, чего я не понимаю.

– Что ты пытаешься мне сказать? – спрашиваю я.

– Только то, что ты можешь делать и то и другое, Шон. Ты можешь делать и то и другое.

* * *Мой приказ лечь спать вызывает недовольство – Зенни хочет поиграть в наши новые игры в спальне и так величественно надувает губы после того, как я приказываю ей готовиться ко сну, что я почти передумываю, но мне достаточно взглянуть на усталость в ее глазах, чтобы вспомнить: нужно стоять на своем.

– Ложись в кровать, – говорю я, сполоснув рот. – Я сейчас приду.