Дар золотому дракону

Прошлой ночью всё прошло слишком быстро, я плохо понимала, что происходит, воспоминания были какие-то скомканные. Но в этот раз я почувствовала всё — каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждую ласку. Фолинор не торопился, он уделял много внимания даже тем местам, которые вроде бы и не ласкают, по крайней мере, в рассказах замужних подруг или старшей сестры такого точно не было. И я никогда бы не подумала, что даже ямка на сгибе локтя, пальцы ног или кожа за ухом могут оказаться такими чувствительными. Сколько раз я трогала их сама, когда мылась или расчёсывалась — и ничего, кожа и всё.

Но губы Фолинора умудрялись так прикоснуться, поцеловать, лизнуть, легонько прикусить, пососать, что я взвизгивала от пронзающего меня удовольствия, разбегавшегося по коже от места прикосновения губ моего мужа.

Фолинор творил со мной что-то невероятное, вертел, как куклу, обцеловывал всю, с макушки до пяток, спереди и сзади, гладил, ласкал, вызывал стоны и заставлял ёрзать и цепляться за него в страхе, что он отстранится и прекратит дарить мне такое наслаждение.

Мне казалось, что прежде я уже всё узнала о ласках и тех чувствах, которые они вызывали. Сколько раз я таяла под руками своего дракона там, на скале Солнца, и даже не догадывалась, что можно чувствовать еще сильнее, гореть еще жарче, хотеть ещё неистовее.

Когда Φолинор, наконец, вошёл в меня и стал двигаться, медленно и неторопливо, давая прочувствовать каждое своё движение, я чуть не сошла с ума от этой его неторопливости. И, больше не в силах оставаться неподвижной, позволяя ему всё делать самому, я начала подаваться навстречу его толчкам, стремясь к чему-то неведомому, что было уже совсем рядом, но всё время ускользало от меня.

Поняв моё желание, мужчина стал двигаться быстрее, резче, жёстче, заставляя волны удовольствия всё быстрее проноситься по моему телу, расходясь от того места, где мы были соединены, по всему моему телу.

А потом эти волны вдруг превратились в одну огромную волну, которая нахлынула, поглотила меня, унесла куда-то ввысь, к солнцу, меня охватило такое ослепительное наслаждение, что я не сдержалась и громко закричала.

Фолинор, чуть отстав, тоже закричал, почти зарычал, и, излившись в меня, рухнул рядом, чтобы не придавить.

Я лежала, не в силах пошевелить даже пальцем, тяжело дыша, вся покрытая потом. Сердце стучало где-то в ушах, сладкие спазмы — отголоски пережитого наслаждения, — зарождались между ног и прокатывались по всему телу, постепенно затухая.