Чужая дочь

– Повариха, не повариха, – тяжело поднялся Михаил. – Она женщина!

Шульгин смотрел, глазам не веря.

– Дурак! – простонал тяжело. – Дурак! Сломаешь всю свою жизнь! До гроба будешь парторгом в каком-нибудь совхозе сопли жевать!

Говоров усмехнулся.

Ах так!..

Шульгин окончательно потерял над собой контроль:

– Ты фронтовик! А сейчас я вижу перед собой тряпку!

– Да ты с тряпкой-то поосторожней! – взревел Говоров, вскакивая. – У меня четыре боевых ордена!

– Да знаю я, – с досадой бросил Шульгин.

Сильно надавил на его плечо, заставил сесть:

– Значит, так, орел! Ты мне ничего не говорил, а я ничего не слышал.

– Дементий, ну послушай… – взмолился было Говоров, но осекся, увидев выражение лица друга.

Шульгин тяжело опустился на стул и приказал, глядя в сторону:

– Допивай коньяк. Проспись. А потом иди мириться с женой.

– Шульгин… – простонал Говоров.

Шульгин покосился – лицо у Михаила было как у тяжелораненого. Но сам виноват! Сам виноват! Однако Дементий все же попытался свести все к шутке и заговорил со своим любимым «сталинским акцентом»:

– У тебя Ритуля – такая красавица! Вах! Что тэбе еще, дураку, нужно?

Михаил нахлобучил шляпу, тяжело вздохнул:

– Эх, Шульгин, Шульгин!

Побрел к двери… Вдруг повернулся и тихо сказал, поглядывая на портрет вождя на стене:

– Да, кстати… ты поосторожней с этими шуточками… под Сталина.

– Да я ж любя, – растерялся от неожиданного поворота разговора Шульгин. – И только для своих.

– Ну да, ну да, – кивнул Говоров, снова поворачивая к двери.

Он вышел.

А Шульгин тяжел вздохнул.

Что за день… идешь по тонкому льду, в какую сторону ни глянешь, кругом полыньи!

Надо, пожалуй, прислушаться к совету Михаила – насчет этих шуточек. А вот прислушается ли Михаил к его совету?..

Ну что ж, время покажет!

* * *Как ни странно было Говорову представить, что можно смирить себя и продолжать жить рядом с Тасей в одном доме, не говоря ей ни слова о любви, держаться равнодушно, как с посторонним человеком, даже оставаясь с ней наедине, ему пришлось это сделать.