Чужая дочь

Всяких там стиляг с коками на головах! Всяких там преслей элвисов! Эти так называемые рок-н-роллы и прочую капиталистическую чушь предприимчивые ребятки, знакомые с техникой звукозаписи, переписывали с помощью электрорекордера[5] с пластинок, контрабандой вывезенных из-за границы, на рентгеновские снимки. На снимках можно было разглядеть и очертания черепов, и ребер, и костей. Изготовители брали за эти «кости» и «ребра», а также «черепа» с простаков, отравленных буржуазной пропагандой, немалые деньги! Конечно, и производителей пластинок, и рентгенологов, которые незаконно продавали пленку, отлавливали и сажали, но, видимо, недостаточно строго! А самое мерзкое, что в доме Михаила Говорова, секретаря городского комитета партии, играет эта самая музыка на костях! А его дети и жена отвратительно кривляются под буржуазные завывания!

И Варвара тут же.

Шульгин держит Тасю за ручку… Противно, противно и смешно! Тоже мне, мужик полтинник разменял – и в Ромео записался!

– Вот музыка! – закричал Говоров, хватая с комода две пластинки знаменитой и весьма уважаемой фирмы «Мелодия».

Он швырнул пленочный диск на пол и еще больше разъярился, что он лишь сухо шаркнул по полу, но не разлетелся на тысячу осколков.

– Ты безнадежно отстал от жизни, – рассердился Костя.

– Что?! – взревел Говоров.

– А то!

– Папочка, ну это же последний писк!

Ага, Люлька прилетела на защиту любимого братца, как же без нее.

– Вот пусть они у себя там в капитализме и пищат! – вынес приговор Говоров и помчался на второй этаж.

Тася растерянно проводила его глазами.

– Мда… – протянул Шульгин. – Суров Говоров!

Тася вздохнула.

– Мне кажется, он больше расстроился из-за нас с вами, чем из-за этой пластинки, – тихо сказала она и ушла на кухню.

Шульгин тяжело хромал за ней, мрачно думая, что палку он оставил рано… и, кажется, разговор о загсе затеял рано.

Но сколько можно ждать?

Или Миха всегда будет стоять на пути и ничего хорошего Шульгину не дождаться в жизни?!

* * *Кажется, было у Таси время – целых семь лет! – приготовиться к этому дню. И душой скрепиться, и слова нужные подобрать. А она ничего не успела. И сейчас, среди ночи, гладила плащик, который собиралась завтра подарить дочери, а сама снова и снова бормотала:

– Лилия… Лилечка, ты уже взрослая.