Последний рассвет

Рядом примостились молодые мужчина и женщина – приехавшие из другого города дети Курмышова, жившие отдельно от отца, насколько помнил Антон, как минимум лет пятнадцать, если не больше.

Сначала священник провел обряд отпевания, потом начались прощальные речи. Сташис глаз не сводил с Вероники Валерьевны, которая так и стояла одна, в самом углу, держа в руках свой поминальный букет. По ее лицу текли слезы.

Церемония длилась долго, потом каждый желающий подошел к покойному, прикоснулся к его рукам и положил цветы. Когда гроб под органную музыку стал опускаться вниз, Нитецкая первой повернулась и вышла из ритуального зала.

"Антон догнал ее на широких ступенях крематория, женщина торопливо шла, почти бежала к своей машине.

– Вероника Валерьевна! – окликнул ее Сташис.

Нитецкая резко остановилась, обернулась и посмотрела на него глазами, в которых все еще стояли слезы.

– Вероника Валерьевна, вы не считаете, что нам пора поговорить? – негромко спросил он.

– Но не сейчас же, – вяло ответила Нитецкая.

– Нет, именно сейчас, – твердо и даже чуть жестковато проговорил Антон. – Тем более что вы в таком состоянии все равно не можете вести машину. Давайте я отвезу вас домой, посидим, поговорим, вы помянете Леонида Константиновича, как полагается.

– Что мне там делать… – махнула рукой Нитецкая. – Ладно, поехали. А моя машина?

– Я позабочусь об этом, если вы дадите мне ключи.

– Ладно, – безнадежно повторила она и, уже взявшись за ручку дверцы, чтобы сесть в салон, вдруг сказала: – Вы правы. Я была Лёниной любовницей. Вы ведь об этом хотели поговорить?

– И об этом тоже, – кивнул Антон. – Садитесь, пожалуйста.

– Составите мне компанию? – спросила Нитецкая, выставляя на стол рюмки, бутылку коньяку и тарелку, на которой лежали ровные аккуратные ломтики сыра и дольки лимона.

– Я на работе, – коротко ответил Антон. – К тому же за рулем.

Она не стала переодеваться и сидела за столом все в том же черном платье, в котором была на панихиде. Черный шелковый шарф, которым во время отпевания были покрыты ее волосы, теперь лежал на плечах, и Вероника то и дело теребила бахрому на его концах.