Большой куш нищей герцогини

Агапий хотел, чтобы мальчики в институт поступили, он их как родных любил. И моя мама мечтала мне образование дать, заплатила председателю колхоза, тот поэтому не возражал, когда я стала ездить в райцентр, там школа-восьмилетка работала. Потом я в медучилище поступила, окончила его.

Татьяна замолчала.

– И родила девочку, – договорила за нее я, – которую ваша мать удочерила.

Молоканова взяла из коробки конфету.

– Трюфели люблю, самые вкусные они для меня. Ну был грех. Влюбилась не в того человека, а он мной попользовался да исчез.

– Хорошо, что диплом медучилища получить успела.

И отправила меня в Тамбов к своей троюродной сестре – тете Кате. Я там у нее дома родила. Екатерина через пару месяцев младенца отвезла в Муркино. Я вернулась недели через три, а у меня сестра появилась. Как мама ухитрилась девочку на себя записать, я понятия не имела. Мамуля только незадолго до смерти рассказала, что она председателю колхоза условие выдвинула: или он помогает оформить Арину как удочеренного подкидыша, или мать расскажет его жене про кривые походы мужа направо и налево.

Татьяна оперлась ладонями о стол.

– Ладно, вытащу из тьмы на свет правду. Не знаю, о какой коллекции вы говорите, не слышала о ней никогда. А вот про клад, который Никита Шныркин спрятал от большевиков, я знаю. Все женщины в моей семье за сто лет прожили. Бабушка моя, Анастасия Макаровна, родилась в тысяча восемьсот девяносто девятом году, она хорошо знала Никиту, помнила день, когда он к ней прибежал и взмолился:

– Настя! Посиди в моей избе!

Она удивилась:

– Зачем?

Сосед зашептал:

– Елизавету Федоровну с младенцем в Москву везу.

– Спрячь их скорей, – испугалась Настя.

– У меня переночуй, – попросил Никита, – Елизавета Федоровна не может все вещи с собой взять. Я ее багаж к себе занес, потом его ей переправлю. Сейчас, когда не известно, где она жить будет, неразумно с собой чемоданы таскать.