Жениться и обезвредить

Громко. То есть очень уж громко! Да ещё на два голоса поочерёдно, сперва будто бы царь, а потом и…

— Митька-а… — допетрил я. Господи боже, ну как я мог отправить его одного к Гороху, когда сам государь мается с заскоками?! Вариантов нет. — Пошли!

— Да и кричат-то не по-людски, — продолжал нагнетать обстановку Еремеев, едва поспевая за моим широким шагом. — Не слово какое, не клич боевой, а эдак на одной ноте, пронзительно, ажио мурашки по коже… Нет, я сам-то не слышал, но все говорят!

— Кто — все? — по ходу спросил я.

— Ну… стрельцы царские, бояре тоже, гости заезжие, люди прохожие… да все!

Ох уж мне это «все знают, все слышали, все видели», одна милиция вечно неизвестно куда смотрит. Мне до последнего не хотелось думать, что у царя произошло что-то серьёзное и причастен к этому наш младший сотрудник, которого я своими руками отправил на государево подворье «помочь советом».

…Увы, мой лимит везения был исчерпан, поэтому крик мы услыхали ещё за два квартала. Это был пронзительный, выворачивающий душу вопль, заставляющий холодеть сердца и тяжелеть конечности.

— Плохи дела, сыскной воевода, — честно признался он, провожая меня наверх, в личные покои Гороха. — Враг, не ровён час, к завтрашнему вечеру у стен наших станет. Дружина всегда в боевой готовности, да тока с порохом неладное что-то творится… И не сырой вроде, а не горит, дымится только. Лошади заболели разом, не едят, не пьют, в тоске непонятной маются. Народ окраинный в Лукошкино съезжаться начал, от нашествия шамаханов прятаться.

— В каком смысле? — не удержался я, кивком приветствуя стрельцов личной государевой охраны.

Старый боярин сделал страшное лицо, сощурился и словно по болыному секрету прошептал мне на ухо:

— Сёл не разоряют, деревень не жгут, в полон не хватают ни баб, ни детишек малых. Осторожно идут, ровно побаиваются чего-то…

— Чего это, интересно?

— Про то не ведаю.

Ладно, разберемся.