Воющие псы одиночества

- Ну пожалуйста, Эленька, пойдем со мной, а? Мне одной так одиноко, так тоскливо…

Але казалось, что для общения с Богом компания не нужна, но отказать она не смогла, уж очень жаль ей было соседку, потерявшую дочь.

Она купила длинную юбку, ибо среди ее вещей не нашлось ничего подходящего для посещения церкви, юбки были слишком короткими, а в брюках, как ей сказали, нельзя. И в одиннадцать вечера они с Инной Шустовой пришли на Пасхальную службу. Сперва Але было не по себе, она даже перекреститься не смогла - не умела, привычки не было, просто стояла и думала о своем, изредка поглядывая на подругу - как она? Не плачет ли? Не нужно ли вывести ее, успокоить, накапать валокордина, который Элеонора Николаевна предусмотрительно захватила с собой вместе с реланиумом и какими-то спазмолитиками.

- Вот видишь, - прошептала она Элеоноре, прикрывая рукой от ветра пламя тоненькой церковной свечи, - так и говорится: тем, кто умер, он даровал жизнь. Как ты думаешь, это правда?

Элеонора Николаевна никак не думала, она была очень далека от религии, но в утешение подруге ответила:

- Давай будем надеяться, что правда.

Они обошли вместе с Крестным ходом вокруг храма и снова вошли внутрь, чтобы простоять уже до окончания службы.

- Знаешь, Эленька, а мне полегче стало, - сказала Шустова, когда они прощались во дворе перед тем, как разойтись. - Правильно я сделала, что пошла. И тебе спасибо огромное за то, что ты была со мной. Мне в какой-то момент даже показалось, что Танечка со мной рядом шла вокруг церкви и пела, тихонечко так, тоненько.

"Она зарыдала так горестно, так горько, что у Элеоноры тоже слезы навернулись на глаза. Инна все не успокаивалась, рыдания становились громче и уже перешли в истерику, на них оглядывались немногочисленные жильцы стоящих вокруг двора домов, возвращающиеся со службы. Аля нащупала в кармане упаковку реланиума, выдавила две таблетки и буквально силой засунула подруге в рот.