Наша навсегда

Пить я как не умела, так и не умею до сих пор. Да и не стремлюсь научиться.

— Вы почему, Демид Игнатьевич, никогда не говорили, что знали моего отца? — спрашивает Камень, ставя бокал на стол.

— А зачем тебе? — щурится на него Бешеный Лис, чуть откидываясь на спинку дивана, — это что-то поменяло бы? У тебя все хорошо было, я Витьке Каменному обещал, что присмотрю за его парнем. И присматривал. Кто же виноват, что ты — его гребаная копия? И в безбашенной дурости, в том числе?

Он молчит пару секунд, глядя куда-то в сторону, а затем наливает еще по одной:

— Давайте, парни, чтоб вы не повторяли наши ошибки.

Мы снова пьем."

"— Я сюда приехал через полгода после того, как нашу бригаду положили на Ваське, — говорит Бешеный Лис, — не мог раньше. Сидел под следствием. Пока сидел, твоя мать сорвалась и свалила сюда. Тебе тогда чего-то около двух было… Как и моему Геньке. Мы с Витькой корешами были. И жены наши дружили. Рожали даже в одном роддоме и в один месяц. И у нас договоренность была, если с кем-то что-то случается, второй за семьей присматривает.

В тот раз… Времена были сложные. Стрелки эти дебильные, сейчас вспомнить смешно, из-за любой хероты могли положить друг друга. Как-то раз, верите, из-за телки терли!

Он качает головой, усмехаясь и глядя куда-то в пространство.

И я отчетливо понимаю, что Бешеный Лис сейчас вообще не здесь, не с нами. Он там, в своем темном прошлом, в своей молодости, когда был еще более бешеным и совершенно отмороженным.

Странно видеть на бесстрастном лице такую ностальгическую мягкость.

В этот момент мне начинает казаться даже, что Бешеный Лис — нормальный человек.

— Короче, в тот раз была стрела из-за завода одного… Делили-делили… — продолжает Демид Игнатьевич, — и не поделили… Менты пригнали, у кого-то не выдержали нервы… Постреляли нас. И отца твоего, Леха. А меня и Виталю Большого — в Кресты. А Виталя тогда как раз только с чеченской вернулся, да… Не выдержал, мента положил. Его закрыли надолго. А меня — так, чисто нервы поскрести.

Несколько месяцев. Пока сидели, мать твоя, Леха, свалила, я уже говорил. А твоя мать, Генька, дозу себе ширнула. Смертельную.

Я, охнув, кладу ладонь на дрогнувшие пальцы Лиса, смотрю в его непроницаемое лицо.

Он бледный, даже сквозь загар заметно.

Смотрит на отца, не мигая.

— Ты говорил, что с сердцем у нее… — едва слышно выговаривает он.

— Да, — кивает Бешеный Лис, — с сердцем. Не выдержало сердце. Она красивая была, очень. Но слабая. Вот и не выдержало.