Свой с чужим лицом

Сержанта Пахомова загружали чуть ли не все вместе, держали как гроб на похоронах, потихоньку перемещали в кузов. Благо левый борт начисто отсутствовал.

– Дальше кладите, – прокряхтел Иванчин. – А то вывалится по дороге, потом костей не соберем.

– Сержант, ты как? – Иванчин склонился над раненым, подложил ему под голову свернутый кусок брезента. – Что-нибудь видишь, чувствуешь?

– Вижу, мужики, травка зеленеет, солнышко блестит, – прохрипел Пахомов. – Что со мной, люди? Я точно не умер? Меня словно пополам разрезали.

Товарищи смущенно отворачивались. Иванчин что-то пробормотал про совершенно нормальную ситуацию. Дескать, до медсанбата рукой подать. Там такие болячки лечат запросто, как семечки щелкают.

Немецкую машину наши не расстреляли, хотя и пытались. Мина взорвалась в непосредственной близости от дороги. Грузовик тряхнуло, Карабаш съехал с дороги, и транспортное средство застряло. Его вытаскивали всем миром. Двое бойцов в этот момент приплясывали на дороге, махали руками, рвали маскхалаты на груди, прямо как моряки тельняшки.

Майор Суслов был впечатлен такой работой, пообещал всех отличившихся представить к правительственным наградам. Разведчики между собой поговаривали, что обещать – одно, а вот жениться – совсем другое. Вряд ли в этой неразберихе дело дойдет до вручения наград. Но все равно приятно.

Раненые были отправлены в медсанбат, тело Шпагина забрала похоронная команда. В строю помимо Шубина остались одиннадцать бойцов.

Полевая кухня стояла в заснеженной деревушке, под навесом колхозной конюшни. Лошадей там давно не было, но запах остался. Бойцы ворчали. Больше разместиться было негде. Но это не имело значения. Ели они за целую роту, давились надоевшей кашей.

После еды, под грохот канонады, состоялось построение. Шубин прохаживался вдоль шеренги, всматривался в серые лица.

– Молодцы, парни, – сказал он. – Вы сделали все, что могли, и даже больше. Главное, выжили, значит, еще повоюем.

– А если возражаем, товарищ лейтенант? – с улыбкой спросил Григорий Ванин.