Священный любовник

Через минуту его голова медленно качнулась вперед, затем назад, как будто он отвечал на какой-то вопрос, что задал ему Куин.

Когда Блэй вернулся к кассе, его голова была опущена вниз, руки глубоко в карманах. Он тихо опустился обратно на стул, но его ноги быстро двигались с пятки на носок.

Было очевидно, что парень больше не хотел здесь торчать, и Джон был с ним полностью солидарен.

Черт, в это время они могли уже быть в ЗироСаме.

Где работает Хекс.

Как только эта счастливая маленькая навязчивая мысль посетила Джона, ему захотелось разбить голову об стол.

Теперь оно писалось как Д-ж-о-н-М-э-т-ь-ю.

Глава 8

Одна из проблем позора заключалась в том, что он, на самом деле, не делал тебя ниже, тише или менее заметным. Ты все равно ощущал себя таким, какой ты есть.

Фьюри стоял во дворе особняка и смотрел на угрожающий фасад дома Братства. Сурового серого цвета, с множеством темных, сердитых окон, место напоминало великана, которого закопали по шею в землю, и которого раздражала грязь, в которую он был погружен.

Он был готов войти в особняк не больше, чем, казалось, особняк был готов его принять.

Поднялся ветер, и он посмотрел на север. Стояла типичная августовская ночь северной части штата Нью-Йорк. Вокруг все еще было лето, деревья одеты в сочную листву, работали фонтаны, по обе стороны от входа в здание стояли урны в виде горшков. Но воздух уже был другим. Более сухим. Более прохладным.

Времена года, как и само время, были неумолимы, не так ли?

Нет, неправильно.

Старею, подумал он.

Как только его мысли приняли направление, еще более скверное, чем ожидание крепкого пинка под задницу, что, скорее всего, подкарауливал его дома, он прошел через вестибюль в фойе.

Из бильярдной раздавался голос королевы, ему аккомпанировали звуки толчков и аккуратно ударяющихся друг о друга шаров. Затем послышался смех вперемешку с проклятьями, и все это с бостонским акцентом.

Слушая их, Фьюри никак не мог вспомнить, когда в последний раз играл в бильярд или просто тусовался с братьями — хотя, даже если так и было, он вряд ли смог бы вести себя непринужденно. Никогда не мог. Для него жизнь была монетой, одна сторона которой была катастрофой, а другая — ожиданием ее.