Сирийский рубеж 3

Это можно сказать роскошь, так как в моём интернате в прошлом спальни были рассчитаны преимущественно на десять человек.

Девочки располагались на втором этаже, мальчики — на первом. Как сказала Зинаида Александровна после отбоя вход на второй этаж всем мальчикам запрещен.

— И вы думаете, все этот запрет соблюдают? — улыбнулся я.

— Ну до тебя многим здесь далеко. Помнишь, как ты умудрился где-то достать слабительное и подсыпал дежурным воспитателям, чтобы отвлечь их внимание? А потом оказалось, что ты добавил им фотораствор в чай.

Ну ты Клюковкин и засранец!

Войдя в одну из комнат, я оценил интерьер. Мебель включала видавший виды «гарнитур» из панцирных кроватей, тумбочек, стола и стульев. Имелось два встроенных деревянных шкафа для одежды, каждый на трех-четырех воспитанников. Пахло порошком, хозяйственным мылом и остатками «Дихлофоса». На одной из кроватей лежал зашитый-перешитый с одним глазом медвежонок и аккуратно сложенные вязанные носки.

— Присяду? — спросил я, указывая на железную кровать у окна.

— Это ж вроде твоя кровать. Можешь, конечно.

На кровать я так и не сел, а только подошёл к дужке и прикоснулся. По телу пробежал холодок. И не только, потому что таким является металл этой кровати. Я вспомнил, как ночью Клюковкин забирался на подоконник и смотрел вдаль.

— Ты всегда ждал, когда за тобой придут, Саша. И именно здесь.

В моём прошлом я делал тоже самое. Смотрел и ждал. Сначала маму. Потом папу. Потом кого-нибудь, кто может быть родственником."

"А как нелепо звучал вопрос: ты любишь свою маму? Покажите мне её.

— Иллюзии мешают жить, верно? — спросил я.

— Ты уже это и сам понял.

Но однажды, Клюковкин залез в личные дела и прочитал о себе. В документах моего предшественника сказано, что его мама умерла. А в личном деле было заявление со словами — «Отказываюсь от сына, потому что не могу…». Вот и не знаешь, что лучше.

Затем, когда стало понятно, что Клюковкин «свой собственный», он ждал пролетающий самолёт или вертолёт.

И всегда дожидался.

В комнате напротив послышался детский плач. Я повернулся и вышел первее Зинаиды Александровны.

В умывальнике стоял мальчик лет трёх-четырёх рядом с краном. Носки на нём были большие, майка сильно выстиранная и в двух местах заштопанная. Паренёк плакал, тыкая грязными пальцами снизу крана.

— В… вода не течёт, — плакал малыш.

Я заметил, что кран не был открыт. Как-то странно, что мальчик этого не понял.