Сахар на обветренных губах (СИ)

Нисколько не пререкаясь, он нарезал хлеб, поставил его в хлебнице на стол и начал разливать по кружкам горячий чай.

Выглядел отчим загружено. Не скажу, что видела в его глазах стыд. Скорее, больше страх, вызванный нежеланием брать на себя ответственность за то, что было ночью. А что-то, судя по всему, из произошедшего ночью он помнил хорошо.

Когда чай был расставлен, а мама водрузила на центр стола старую поцарапанную сковороду с яичницей, отчим, сидящий напротив, вдруг обратился ко мне.

— Ты, это, Алёнка… В универ пока не ходи, — сказал он, ни разу не посмотрев в мою сторону.

— Почему? — ощетинилась я. — Чтобы ты потом мог мне с чистой совестью напомнить, за что ты платишь?

— Посидишь с недельку дома. Ничего страшного, — бросил он нервно. — Заживёт всё… — кивнул он на перебинтованную руку и неуверенно коснулся своего бока. — … потом пойдёшь. Никуда твоя учёба не денется. Я предупрежу в деканате. Поешь и иди дальше спи. Хоть до вечера.

— Я пойду на учёбу. И сегодня, и завтра, и всю неделю.

Едва я успела войти в свою комнату и открыть шкаф, чтобы переодеться, как следом за мной пришла мама. Она плотно закрыла дверь, повернулась ко мне и уперла кулаки в бока. Некогда красивое лицо сейчас больше напоминало череп, обтянутый тонкой серой кожей с синяками в разных стадиях заживления.

— Ты опять свой поганый язык за зубами не держишь? — мама говорила негромко.

— Старается?! — злая усмешка сорвалась с моих губ. — Задницу свою он прикрыть старается. Хочет закрыть меня дома, чтобы никто не увидел или я не растрепала о том, что он вчера сделал.

Я вытянула с полки свободные джинсы, футболку и толстовку.

Черная толстовка поверх водолазки, пучок резинкой-пружинкой на макушке. Руку начало саднить. Скорее всего, я сдвинула повязку узким рукавом водолазки. Пофиг. Поправлю позже. В подъезде или в туалете универа.