Ответный темперамент

Чувствуешь что-то новое впереди.

– Да, мы ведь школу закончим, – кивнула Таня."

"Она тоже чувствовала новое, начавшееся этой ночью. Она чувствовала это как счастье от Жениного неожиданного появления, и как страх за него, и как любовь, которую впервые увидела в его прямом взгляде. Но сказать об этом Жене она все-таки не решалась и поэтому сказала только об окончании школы.

– Ты кем хочешь быть? – спросил он.

– Еще не знаю, – ответила Таня. Ей было неловко за свою неопределенность перед таким человеком, как Женя.

Таня спросила, кем он будет, а не кем хочет быть, потому что ей было понятно: Женя будет именно тем, кем хочет, иначе для него невозможно.

Ее вопрос не вызвал у него ни секунды размышления.

– Летчиком, – ответил он.

– Тебе это очень подходит, – улыбнулась Таня.

Она представила его в самолете, в небе, и сердце у нее дрогнуло от любви к нему и от страха за него.

– Я еще когда маленький был, то хотел. Как отец.

Таня уже знала от Димы, что их с Женей отец был летчиком и погиб в Испании год назад. Мама их умерла давно, и их воспитывала бабушка, но и она уже умерла, и они жили теперь одни.

История жизни братьев Саффо должна была бы выглядеть грустной. Но оба они относились к своей жизни так, как будто никакой грусти в ней не было.

Ей тоже казалось невозможным говорить с Женей грустно.

– У вас необычная фамилия, – сказала она. – Ты не знаешь, какое ее происхождение?

– Греческая, кажется. Бабушка вроде бы что-то такое говорила. Но я не особо интересовался. Может, Димка знает. Спроси его, если хочешь.

Вообще-то и у Тани интерес к этому был чисто филологический. В Москве смешение людей было еще сильнее, чем в Париже, и их происхождение не имело значения, во всяком случае, среди ее друзей.

Она хотела сказать, что спросит у Димы, если не забудет, – но не успела ничего сказать.

– Таня! – сказал он. Его голос прозвучал так, что она замерла. – Я тебя люблю. Очень люблю, Таня!

И он поцеловал ее. Это был первый в ее жизни поцелуй, самый первый. Он ослепительно сиял в холодеющей мгле этой ночи, и не было во всем мире ничего, что могло бы не только затмить его, но хотя бы с ним сравниться.