Назад в СССР 5

Они стояли, чуть пошатываясь (видно, чай на травках оказался слишком крепок, да под паром), но совместными усилиями и братской сцепкой им удавалось оставаться в вертикальном положении. Из-за этих чертовых пошатываний я и подумал, что павианы силушкой меряются в схватке смертельно-банной.

— Извиняюсь, Евгений Сергеевич, — улыбнулся я. — Это не про вас я говорил. Обознался.

Я старался близко к ним не подходить, чтоб они не почувствовали мои собственные винные пары, хотя под такой мухой они бы явно ничего не разобрали.

— А-а… — довольно прорычал он и громко икнул. — А мы вот с твоим начальником помирились. Пятнадцать лет, считай, не разговаривали. А тут вдруг выяснилось, что дураками были. Дай я тебя обниму, Никитка!

Теперь Ревягин стал “душить” Горохова. Тот с довольной мордой возмутился:

— Каких пятнадцать, Женя? Все семнадцать!

— Да ты что?..

— Ага…

— Время-то летит, Егорыч, — язык Евгения Сергеевича спотыкался об слова еще больше, чем у нашего следователя.

— А Ульянка, стерва… — выдохнул Горохов. — Таких мужиков упустила. Пусть теперь кукует со своим инженеришкой.

Все-таки наш начальник до сих пор здорово горевал из-за развода.

— Все! Забыли про нее! — широким жестом потребовал Ревягин. — Бабы – зло, если между друзьями разлад вносят.

— Зло! — истово кивнул Горохов и от такого жеста чуть не завалился.

Но руки начальника Главка его подхватили, и снова у них на двоих стало четыре пьяные ноги. А это устойчивее даже, чем трезвый двуногий.

— А ты что встал, Андрюха? — Горохов махнул мне. — Париться будешь? Заходи!

— Да… Там Катков на улице мерзнет. Позвать его?"

"— Не-е, — замотал головой следователь. — Здесь только мужики. Алеша мальчик еще. Нечего ему мужицкие разговоры слушать.

— Да какой он мальчик? — улыбнулся я. — Около сорока уже.

— Запомни, Петров! — Горохов, поправив сползающую “тогу”, встал в позу Цезаря и поднял указательный палец вверх. — Не календарным возрастом мужчина взрослеет, а пережитым опытом и числом убитых врагов.

— Ну, Егорыч, ты загнул… — пролепетал Ревягин. — Мы ж не убиваем. Мы ж садим.

— А это издержки нраственнаа-этические нашего соци-и-има. И-ик! Посадил, значит, победил. Бум щщитать, что убит вражина. За победу, товарищи, — Горохов сдернул со столика рюмку, в которой бултыхалась жидкость цвета коньяка.

Ревягин взял другую стопку. Мне тоже налил. Отнекиваться я не стал, дороже себе выйдет.