Мажарин

Мажарин сорвался и стал говорить ей то, что говорить не намеревался, слишком болезненным было признание:

— Это твои гонцы! Твое послание! Ты должна была вернуться! Вернуться! И сказать мне все сама! Хоть что-то объяснить! Сама! Я тебя ждал!

— После всего! Не мог!

— Мог.

— Ты не должен был меня ждать, Мажарин, не должен был! Как ты мог? После всего, что случилось, как ты мог меня ждать? Как ты мог ждать, что я приду? Я все сделала, чтобы ты меня не ждал! — вскричала отчаянно, приложив трясущуюся руку ему чуть ниже солнечного сплетения.

То ли оттолкнуть пыталась, то ли печать эту черную прикрыть, которой Мажарин шрам свой закрасил.

Но у нее не хватит ладони, чтобы этот шрам прикрыть…

— Ждал. Все равно ждал. И хотел, чтобы ты пришла, — глухо и тихо сказал он.

Ненавидел и умирал от желания увидеть. Ненавидел и хотел, чтобы пришла.

Потому что видеть ее — как лекарство, без которых он тогда не мог нормально жить. Без которых он задыхался от боли. А от Маринки ни уколов, ни таблеток не было. От этой боли его ничто не могло спасти.

И ненависть от озверелой тоски не спасала. С этой болью он не мог справиться.

Печень, разорванную, ему зашили, крови пять литров перегнали. А душу кто залатает? Дыры от потери и разочарования не зашьешь. И никто эти раны не видел, кроме него. Никто о них не знал.

Любое воспоминание — бритва по едва затянувшимся швам. Любое напоминание о ней — кислота разъедающая. Но, кажется, он сам ее искал, цепляясь за все, что могло Маринку напомнить. Как долбаный мазохист себя истязал, искал и находил, потому что ждал, что она появится.

Все-таки придет. Что-то же было между ними. Теплое, родное, человеческое.

Было же!

Она же не тварь бездушная, чтобы вот так его бросить!

Или все-таки бездушная?

Встряхнул ее за плечи. Марина зарыдала еще громче, захлебнувшись слезами. Не его крик стоял в ушах. Собственный. Свой отчаянный безумный крик, свои слова. Те, что Егору орала, когда просила отпустить.

Все поплыло перед глазами, закружилось, будто снова неслась по гостиной.

Падала, вскакивала… Потом Харин… И снова этот непереносимый тошнотворный запах собственного пота, смешанного с удушающим железистым запахом крови. Так явно… Снова он заполнил ее всю. Всю до отказа. Желудок, легкие, глотку, нос, рот…

Много лет забыть его не могла. Несколько лет он ее преследовал. В носу стоял. В голове. И вот опять. Будто снова в то время, как в ледяную воду, окунули. Искупали в собственной желчи. Невозможно горькой — не переваришь, не проглотишь.