Мажарин

Марина отстала от тети Люды, осмотрелась, вдохнула воздух, пропитанный запахом плавленого воска и ладана. У старушки-помощницы купила несколько тонких желтых свечей. Старушка оказалась очень приветливой, вежливо поговорила с ней, подсказала, как поставить «за упокой».

Поблагодарив ее, Стэльмах подошла к столику с Распятием.

Первые две свечи поставила за родителей. Воскресила в памяти образ усопших отца и матери, почтила их память, перекрестившись и произнеся заветные слова. На душе было легко и чисто, зла на отца и мать она никогда не держала.

Когда же попыталась зажечь следующую свечку, будто что-то холодное коснулось затылка. Все внутри взбунтовалось. Сама с собой Марина вступила в короткую минутную войну. И свеча почему-то не зажигалась. Огонек заплясал, точно уклоняясь от тонкого фитилька. Точно задувал его кто.

Зажегся еле-еле, с треском и дымком, как будто тоже — нехотя.

— Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Егора… — шептала Марина, и слезы бежали по ее лицу.

Со стороны, наверное, она выглядела, как безутешно страдающая, оплакивающая какую-то свою тяжелую потерю.

— Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Вениамина… — шептала, ставя свечу в подсвечник, и слезы бежали еще сильнее.

Слезы протеста, слезы смирения. Больные, горькие, горячие.

— Забери их у меня, Господи, забери, — молила, глядя на горящие свечи и почти ничего перед собой не видя. — Они — твои, забери их у меня…

Вокруг люди. Вокруг тлеющие огарками свечей молитвы.

— Дай мне жить спокойно… забери… — шептала Марина, сжигая собственную душу в божественном огне, — забери, я их прощаю, только забери… дай мне жить спокойно, Господи… я их прощаю, только забери их у меня…

Не жалея себя, она распахивала грудь, отдавая и отпуская все то, что захлопнула в себе.

Чтобы больше не страдать, не болеть, не жалеть. Вырваться из тленной оболочки мученицы, стать вне времени, вне добра и зла, вне суждений.

Чтобы сбросить с себя ожерелье обид, которое столько лет не давало ей свободно дышать. Вытолкнуть из себя окаменелую горечь, которая безжалостно давила ее к земле. Потому что, пока она сходила с ума, борясь с искаженностью собственного разума и боясь мечтать, мир жил.