Мажарин

Ничего с ним сверхъестественного не случилось, а только то, что и должно, когда за руль в нетрезвом виде садишься. Егор всегда ездил неаккуратно, любил погонять, часто подрезал, в общем, вел себя на дороге нагло. Со смертью Харина, видно, совсем расслабился. Обрадовался, что выбрался из кабалы и стал веселиться на полную катушку. Забыл про все писаные и неписаные правила. До-веселился, что попал в автокатастрофу и разбился насмерть.

Ни одного, ни второго Марина не жалела. По братику ни минуты не грустила.

Радовалась, словно праздник у нее. Тихо ликовала, что еще одной тварью на земле стало меньше. На похоронах Егора не была, где его могила не знала, и знать не желала: сидеть там и слезы лить не собиралась.

Грех, наверное, но по-другому не могла. Он ее всего лишил. Сломал жизнь ей и Мажарину.

Все уничтожил — их любовь, их будущее.

Весной это случилось. Для нее со смертью брата в душе настоящая весна наступила. Она стала выходить на улицу и подолгу сидела на лавочке, просто дыша, греясь на солнце и возвращая себе почти забытое, давно потерянное чувство безопасности.

— Что снилось? — хрипло прошептал Сергей.

— Весна, — улыбнулась Маринка и села на постели. — А тебе?

— Что ты от меня снова свалила.

— А ты меня нашел?

— Нет. Сама вернулась. Сказала: прости, ошиблась.

— Врешь! — засмеялась и легонько толкнула его в бок.

— Шучу, конечно.

— Серьезно, что снилось?

— Не помню. Глаза открыл — из головы все вылетело. Вроде что-то снилось, а вроде и нет.

То же самое ему снилось, о чем вчера говорили.

Отдельные отрывки разговора, обрывки фраз, слов, крик, плачь, Маринкина голая спина с кровоточащими ранами. Месиво впечатлений рваными кадрами, яркими вспышками. Может, от этого голова и болела: даже во сне сознание не отдохнуло, мозг не отключился. Но знать Маришке об этом незачем.

Стэльмах прикрылась одеялом и, зажмурившись, посмотрела на не зашторенное окно: часов десять утра, наверное. После одиннадцати солнце уже уходит и не светит прямо в комнату, как сейчас.

Жарко, а Маринкины плечи вдруг зябко дрогнули: нет-нет, да промелькнет в голове какое-нибудь болезненное воспоминание.

Посмотрев на Сережину татуировку, надолго задержала на ней взгляд, впервые сделав это открыто, а не быстро и случайно скользнув.

— Больно было? — Провела кончиками пальцев по рисунку, скрывающему длинный рубец.

— Что именно?

Марина поморщилась: ну, вот, простой вопрос, а для них с таким горьким подтекстом.