Логово проклятых

Повязка с листьями подорожника для такой раны была слишком слабым средством. Требовались настоящие лекарства.

Когда солнце опустилось в кроны деревьев, боец, шедший впереди, поднял руку, заставляя всех остановиться. Оуновцы осторожно опустили Ольшенюка на траву и взялись за автоматы.

– Что там? – шепотом спросил один них, но первый показал ему кулак.

Кругом снова воцарилась тишина, прерываемая лишь щебетом птиц невдалеке да гулкими ударами дятла по сухому дереву.

Через несколько минут из-за ствола слева от Ольшенюка, лежащего на траве, раздался знакомый голос:

– Ба, да это же наши хлопцы! Ольшенюк, как тебя угораздило?

– Кто здесь? – Один из оуновцев нервно повел стволом автомата, но Ольшенюк поймал его за руку и сказал:

– Спокойно, это же свои.

– Я. – Из-за дерева выдвинулась широкоплечая фигура телохранителя Боровича. – Нервные вы какие-то. Что случилось?

– Ворон с тобой? – тяжело дыша, спросил Ольшенюк.

– Здесь он, с нами."

"Байбаков поднял голову и издал три коротких переливчатых птичьих свиста.

Борович тут же забросил автомат на плечо, поспешил к Ольшенюку и осведомился:

– Что вы здесь делаете? Что стряслось?

– Беда, Ворон, – слабым голосом ответил раненый заместитель командира группы. – Москали накрыли нас на рассвете. С трех сторон подобрались, больше роты, все с автоматами. Всех посекли, землянки гранатами забросали. Не знаю, как мне с хлопцами уйти удалось.

– Как это так? – проворчал Байбаков. – Они что же, часовых тихо сняли?

– Когда стрельба началась, энкавэдэшники уже у крайних землянок были. Лагерь был окружен, – проговорил один из оуновцев.

– Значит, знали, – задумчиво сказал Борович и посмотрел на командиров, которые его сопровождали. – Выходит, это предательство.

– А ты помнишь того типа, который к нам на днях вышел вместе с другими? Он еще на Байбакова напал, а тот его застрелил.

– Бред какой-то. Они так не действуют, – подал сзади голос Полянский.

– Да, странно, – проворчал один из оуновских командиров.

– Нет тут ровным счетом ничего странного! – резко бросил Борович. – Я сто раз говорил вам, советовал, даже приказывал. Ты же, Ольшенюк, меня и не слушал. Как и другие.