Курсант: Назад в СССР 14

Слишком уверенно, слишком тихо. Как будто не шла — скользила по коридорам, слушала стены, чувствовала вибрации пола. Черная душа подземелья.

Силой её не взять. Значит, нужно хитростью.

Я вернулся к телу Леонтия Лазовского. Волоком, с трудом, протащил его по коридору — оставляя за собой кровавый след. Обставил все так, будто он, смертельно раненый, ещё долго полз к спасению. К свету. К жизни.

Усадил у стены в коридоре. Согнул, как живого. Голова опущена, руки на коленях. В правую ладонь ему я вложил фонарь. Включил.

Свет робко потянулся вверх, создавая жёлтое пятно под потолком, освещая только его.

Я отступил. Встал в ответвлении коридора. Там, где плафоны давно погасли. Где темнота была кромешной. Где меня никому бы не было видно. Но я видел всё.

Сел на корточки и прижался к бетону. Пистолет наготове, напряженный палец — на спуске.

Наклонился к коленям. Теперь нужно выманить тварь. И я сипло, с напряжением прокричал:

— Помогите…

Не мой голос. Горло сжало. Сухой воздух, пыль, севшие связки — всё сработало на руку.

Голос получился чужим, как и хотел. Хриплым. Не слишком похоже на голос Леонтия, но я старался как мог.

— Помогите…

И снова тишина. Теперь ждем. Тик-так, тик-так…

Прошло, может, полминуты. Или час? Время будто исчезло. И вот, наконец — шаги впереди. Медленные. Вкрадчивые.

Они приближались. Стали чаще. Я не дышал, не моргал. Только сильнее вжимался в стену, сливаясь с чернотой бункера.

И свет фонаря, зажатого в мёртвой руке Лазовского, дрогнул.

Что-то заслонило его на секунду.

Что-то подошло близко. Очень близко.

Пора!

* * *Я выскочил из укрытия, рванул вперёд с пистолетом, палец уже на спусковом крючке — готов был всадить пулю в любого, кто появится на линии прицела.

Фигура осела у тела Леонтия. Заскребла руками по полу. Грязный, весь в крови, со свалявшимися волосами, в рваной одежде — это был Гриша. Он съёжился в комок, будто хотел исчезнуть, и дрожал.

Но тянул тело отца за ворот рубахи, при этом тихо всхлипывал и твердил, будто молитву:

— Папа… папа… не умирай… папа…

Я остановился, замер.

Он был жалок, дрожал всем телом, будто битая собака под дождём. Вид у него был такой, будто он, тихий дурачок, теперь на грани полного срыва. Я напрягся. Казалось — вот-вот вскочит и рванёт в темноту или на меня. Но он поднял голову. Глаза — красные, затравленные, но ясные. Узнал меня.

— Дядя Андрей… — прохрипел. — Оно… всех убило… я… я спрятался… я… боюсь…

— Спокойно, Гриша, — произнёс я, медленно двигаясь к нему, не опуская пистолета.